Чтение онлайн

Когда Жуков принял командование обороной города, изначально планировалось вести оборону по линии, которая проходила через Можайск, примерно в 120 км от Москвы. Однако Жуков намеревался отвести войска на оборонительные позиции ближе к городу118. К концу октября немцы местами пробили, а местами обошли Можайскую линию обороны и начали продвигаться к Москве с северо-запада, юго-запада и по центру. К началу ноября войска вермахта были в 120 км от советской столицы, однако решительный прорыв им осуществить так и не удалось. Именно в этот момент Сталин сделал свой, вероятно, решающий вклад в спасение Москвы от немцев. На начало ноября приходилась годовщина социалистической революции – праздник, в который по традиции руководитель партии произносил речь, а на Красной площади устраивался военный парад. По словам Жукова, 1 ноября Сталин спросил его, позволит ли ситуация на фронте проводить празднование в привычном режиме. Жуков ответил, что немцы в ближайшие несколько дней не в состоянии начинать крупное наступление119. Однако из опасения немецких бомбардировок традиционный праздничный митинг был проведен под землей, на станции метро «Маяковская».

Сталин оказался на высоте и выступил с мастерски подготовленной речью. Учитывая, что враг был уже у ворот Москвы, он едва ли мог отрицать серьезность ситуации. Он честно рассказал о масштабах территории, которая была уже отдана немцам, но вместе с тем указал на то, что гитлеровский «молниеносный» план провалился. Чем объяснить, спрашивал Сталин, что «молниеносная война», удавшаяся в Западной Европе, не удалась в Советском Союзе? По словам Сталина, было три причины. Во-первых, то, что Гитлеру не удалось вовлечь Великобританию и США в антибольшевистскую коалицию. Во-вторых, немцы рассчитывали на нестабильность и непрочность советского тыла – на классовые и этнические противоречия, которые быстро приведут к распаду СССР. В-третьих, немцы недооценили мощь Красной Армии и ее способность поддерживать боевой дух и успешно защищать родную землю. Касательно того, что Сталин назвал «временными неудачами» Красной Армии, он отметил два фактора: отсутствие второго фронта в Европе и недостаток танков. Затем он перешел к политике и идеологии «гитлеровских захватчиков». Они не националисты и не социалисты, которыми они сами себя называют, сказал Сталин; они – империалисты. Фактически, «гитлеровский режим является копией того реакционного режима, который существовал в России при царизме. Известно, что гитлеровцы так же охотно попирают права рабочих, права интеллигенции и права народов, как попирал их царский режим, что они так же охотно устраивают средневековые еврейские погромы, как устраивал их царский режим. Гитлеровская партия есть партия врагов демократических свобод, партия средневековой реакции и черносотенных погромов». Сталин подчеркнул, что «немецкие захватчики хотят иметь истребительную войну с народами СССР», и особенно отметил, что они стремятся к «уничтожению великой русской нации» и ее культуры. Сталин опроверг все заявления нацистов о сходстве между Гитлером и Наполеоном – вероятно, памятуя о том, что французскому императору все же удалось захватить Москву, прежде чем его войска были вынуждены отступить из России. По словам Сталина, «Наполеон боролся против сил реакции, опираясь на прогрессивные силы, Гитлер же, наоборот, опирается на реакционные силы, ведя борьбу с прогрессивными силами». Основываясь на этом утверждении, Сталин продолжил говорить о том, что тыл немцев ненадежен и испытывает сопротивление со стороны прогрессивных сил как в самой Германии, так и в оккупированной гитлеровцами Европе. Однако наиболее серьезную угрозу для Гитлера, продолжал Сталин, представляет коалиция СССР, Великобритании и Соединенных Штатов Америки – мощный экономический альянс, который победит в решающей «войне моторов»: «Войну выиграет тот, у кого будет подавляющее преобладание в производстве моторов». Завершая свою речь, Сталин назвал войну против Гитлера справедливой войной, рассчитанной на освобождение «порабощенных народов Европы» и СССР120.

На следующий день, 7 ноября 1941 г., Сталин обратился к войскам, вышедшим на парад на Красной площади. Условия, сказал Сталин, очень тяжелы, но бывали дни, когда советская страна находилась в еще более тяжелом положении: «Вспомните 1918 год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находились тогда в руках иностранных интервентов. Украина, Кавказ, Средняя Азия, Урал, Сибирь, Дальний Восток были временно потеряны нами. У нас не было союзников, у нас не было Красной Армии… не хватало хлеба, не хватало вооружения… 14 государств наседали тогда на нашу страну. Но мы не унывали, не падали духом. В огне войны организовали тогда мы Красную Армию и превратили нашу страну в военный лагерь. Дух великого Ленина вдохновлял нас… И что же? Мы разбили интервентов, вернули все потерянные территории и добились победы».

В заключение Сталин вернулся к патриотической теме, напомнив о том, какой отпор давали русские войска захватчикам в прошлом: «Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии!.. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского [который разгромил шведов], Димитрия Донского [который победил татаро-монголов], Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского [которые изгнали из Москвы поляков], Александра Суворова, Михаила Кутузова [русских генералов, героев войны с Наполеоном]! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!»121

Позже исследователи неоднократно останавливались на том, какой акцент был сделан в этих речах на теме русского патриотизма. Александр Верт, например, писал о «сталинской речи о святой Руси». Впрочем, как отмечал Верт, патриотический настрой Сталина не был чем-то новым. Он всегда позиционировал себя как националиста, строителя и защитника государственности. И хотя тема русского патриотизма прослеживалась особенно ярко, он была уравновешена упоминаниями о советском строе и о дружбе народов СССР. Удивительнее всего в этих выступлениях было полное отсутствие каких бы то ни было упоминаний о советской коммунистической партии. Хотя Сталин и упомянул Ленина, но не как основателя партии большевиков, а как одного из представителей пантеона героев Руси. Сталин отнюдь не сбрасывал партию со счетов; напротив, партия оставалась ключевым инструментом всесоюзной мобилизации. Однако тем, что он в своей речи ничего не сказал о партии, Сталин хотел показать, что он хотел патриотического единения, которое не ограничивалось бы рядами убежденных коммунистов.

Тексты этих выступлений Сталина были опубликованы в советской прессе и распространялись в виде листовок в вооруженных силах. Они были переведены на другие языки; миллионы экземпляров листовок были напечатаны на немецком, итальянском, финском, венгерском, румынском и испанском языках для ведения пропаганды на линии фронта122. В дни, последовавшие за выступлениями Сталина, советская военная цензура изучила миллионы писем из тыла на фронт и обратно и отметила значительный подъем в настроении народных масс123. НКВД сообщал из Ленинграда, что «доклад товарища Сталина и его выступление на Красной площади 7 ноября с.г. широко обсуждаются трудящимися… Рабочие, служащие и интеллигенция заявляют – доклад товарища Сталина вселил уверенность, раскрыл перед каждым ближайшие перспективы войны. Неисчерпаемые резервы и силы Советского Союза являются залогом безусловного разгрома германского фашизма. Помощь со стороны Америки и Англии, о которой говорил товарищ Сталин, ускорит разгром армии немецко-фашистских захватчиков»124. Хотя невозможно более или менее точно оценить роль, которую участие Сталина сыграло в победе советских войск под Москвой, оно вполне могло оказаться решающим.

В середине ноября немцы возобновили наступление на столицу, и в нескольких частях линии фронта оказались даже в пределах видимости от центра города. Оборона советских войск пошатнулась, но выстояла натиск в важнейших точках – таких как Тула, расположенная к юго-западу от Москвы. Положение оставалось критическим, пока не подоспели резервные войска Ставки, восполнившие бреши в линии обороны и задержавшие продвижение немцев. Резервные войска, которые, по плану командования, должны были возглавить масштабное контрнаступление, пришлось развернуть раньше времени на оборонительных позициях. К началу декабря стало ясно, что попытка немцев взять Москву завершилась неудачей. Истощение немецких войск, логистические трудности, которые вермахт испытывал с поддержанием снабжения на таком дальнем расстоянии, и суровые зимние условия – все это сыграло свою роль, однако решающим фактором стали резервные силы Ставки. Резервных войск было достаточно не только для того, чтобы защитить столицу, но и для того, чтобы перейти в наступление, и теперь Жуков был готов нанести свой контрудар.

Жуков представил Сталину свой план контрнаступления под Москвой 30 ноября, и пять дней спустя операция началась. Жуков планировал атаковать вражеские войска, подходящие к Москве с флангов, с севера и юга, и отбросить их от столицы. Сталин накануне контрнаступления пребывал в большом возбуждении. «Русские были в Берлине два раза, будут там и в третий раз», – сказал он 3 декабря 1941 г. Владиславу Сикорскому, главе польского правительства в изгнании125.

К середине декабря немецкие войска были отброшены на 100–200 миль от Москвы по широкому фронту. 16 декабря командир группы армий «Центр», полевой маршал Федор фон Бок, попросил у Гитлера разрешения начать отступление. Гитлер отказал ему и 18 декабря подписал приказ, в котором запрещал отступать и настаивал на фанатическом сопротивлении наступлению советских войск126. Именно это предотвратило стремительное отступление войск вермахта. В результате советское контрнаступление было приостановлено, главным образом по оси Москва – Смоленск.

Пока немцы укрепляли оборонительные позиции, Ставка вынашивала еще более амбициозный проект: начало масштабного наступления поперек Восточного фронта. Стратегические задачи этой операции были следующими: взять в окружение группу армий «Центр» и освободить Смоленск, разбить группу армий «Север» и снять блокаду Ленинграда; отбросить группу армий «Юг» на Украине, снять осаду Севастополя и вернуть Крым. Главной целью было вывести вермахт из строя и нанести победный удар в рамках одной стратегической операции – фактически это был план «Барбаросса» наоборот. Хронологию возникновения и развития этого грандиозного плана проследить сложно127, однако представляется, что предварительные схемы уже были составлены и соответствующие приказы отданы в середине декабря. В то же время началось частичное осуществление начальной стадии общего контрнаступления, хотя основное действие развернулось только в январе 1942 г.

Идею этой грандиозной операции традиционно приписывают Сталину. Джон Эриксон, например, называет ее «первым стратегическим наступлением Сталина». Учитывая склонность Сталина к гигантским проектам и триумфальные интонации, которыми был встречен в советской прессе успех контрнаступления под Москвой – первое крупное поражение немцев в этой войне, – нетрудно представить, что именно Сталин сформулировал и предложил эту идею. Впрочем, нет никаких доказательств (кроме ретроспективных заявлений в мемуарах128) тому, что сталинское командование могло возражать против таких планов. Эта операция идеально сочеталась с оборонительной доктриной Красной Армии, она была бы прекрасной возможностью компенсировать предыдущие неудачи, перехватить стратегическую инициативу и, в случае успеха, покончить с немецким вторжением.

Уверенность Сталина в успехе предстоящей операции проявилась в его беседе с Энтони Иденом, министром иностранных дел Великобритании, 16 декабря: «Теперь наступил переломный момент. Немецкая армия утомлена. Ее командиры надеялись закончить войну до зимы и не сделали надлежащих приготовлений для зимней кампании. Германская армия сейчас плохо одета, плохо питается, морально падает все ниже. Она начинает испытывать надрыв. В то же время СССР подготовил крупные подкрепления и в последние недели пустил их в действие. Это создало перелом на фронте… Наши контратаки постепенно развились в контрнаступления. Мы имеем в виду вести такую политику в течение всей зимы… Трудно загадывать, как далеко мы продвинемся в ходе нашего наступления, но во всяком случае такова будет наша линия вплоть до весны… Мы наступаем и будем наступать на всех фронтах»129.