Ирано-таджикская поэзия
Шрифт:
ШАХ ОГОРЧАЕТСЯ ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬЮ ПРИВЯЗАННОСТИ САЛАМАНА К АБСАЛЬ И СИЛОЙ МЫСЛИ УДЕРЖИВАЕТ САЛАМАНА ОТ НАСЛАЖДЕНИЙ С НЕЙ
Но с горечью увидел шах Юнана, Что нет конца пристрастью Саламана; Что жизнь идет, наследник же его О царстве знать не хочет ничего. Об этом мысля, шах сгорал от горя… Через пустыни и просторы моря Оп мысль на Саламана устремил И мыслью сил мужских его лишил. К любимой сын не уставал стремиться, И вдруг он с ней не смог соединиться. Его, как прежде, жар любовный влек, Но с ней, как прежде, слиться он не мог. Сгорать от жажды над струей потока — Нет кары в мире более жестокой. И понял он: отец, один и стар, Его вернуться нудит силой чар. И воротился он к отцу в смятенье, Раскаяния полн, прося прощенья… САЛАМАН ПРИБЫВАЕТ К ПАДИШАХУ, И ШАХ ВЫРАЖАЕТ ЕМУ СВОЮ ЛЮБОВЬ
Увидел старый шах сыновний лик И с поцелуями к нему приник. И, положив ему на плечи руки, Он любовался им после разлуки. И говорил: «Зрачок глядящий мой, Ты мне как соль на скатерти земной. Рожден ты для того, чтоб царством править, Чтоб наш венец и трон в веках прославить. Ты не гнушайся царского венца. Венец державный — не для подлеца. Срок близится, венец принять ты должен, Кормило власти в руки взять ты должен. Так отвратись от гибельной любви, Для высшей в мире доблести живи. О судьбах царства думай, о короне. Страсть низменную смой, как хну, с ладони». САЛАМАН ВПАДАЕТ В ПЕЧАЛЬ ОТ УПРЕКОВ ОТЦА, УХОДИТ В ПУСТЫНЮ, РАЗЖИГАЕТ ОГОНЬ И ВХОДИТ В НЕГО ВМЕСТЕ С АБСАЛЬ, НО АБСАЛЬ СГОРАЕТ, А ОН ОСТАЕТСЯ НЕВРЕДИМЫМ
Кто в мире униженней, чем влюбленный? Где есть удел, столь горько затрудненный? Ему доброжелательства совет — Как злого издевательства навет. Так Саламан утратил свет надежды И разорвал спокойствия одежды. Мир для него навеки помрачнел, И он уничтоженья захотел. Пусть лучше корень жизни уничтожит Тот, кто достойно больше жить не может. И он с Абсаль — любимою своей — За смертью удалился в даль степей. Вязанками кустарник нарубил он, Вязанки те в большой костер сложил он. И поднялся костер, как холм, высок; Огонь он высек и костер поджег. Простер ей руку, как жених невесте, И на костер взошел он с нею вместе. Шах устремлял свой взгляд в степную даль, Он думал истребить одну Абсаль. Луч мыслей направляя неустанно, Он сжег ее, оставил Саламана. От примеси нечистого всего, Как золото, очистил он его. САЛАМАН ОСТАЕТСЯ БЕЗ АБСАЛЬ И СКОРБИТ В РАЗЛУКЕ С НЕЙ
В житейской суете неистребимой Кто чужд всего? — Влюбленный без любимой. Пусть он стрелою будет поражен, Глубокой раны не заметит он,— Пусть даже в грудь ему кинжал вонзится, Другой кинжал в затылок устремится. Хоть друг в несчастье пощадит его, Соперник камнем поразит его, А если камень пролетит далеко, Он будет жертвой черствого упрека. А если он упреков избежит, Его мечом разлука поразит… Они на гору огненную смело Взошли. В огне одна Абсаль сгорела. Был силой мысли Саламан спасен. Как тело без души, остался он. Моля об избавлении, со стоном Он пал в слезах пред грозным небосклоном. Так причитал он, что рассвет рыдал И, сострадая, ворот разорвал, Сочувствуя, над ним слезами капал. А Саламан лицо себе царапал, Бил камнем в грудь себя он все больней, Как в пробный камень верности своей. Не в силах милую обнять руками, Он руки истерзал себе зубами. Он взгляды ночью в угол обращал, В тени Абсаль свою воображал. «О, подойди, вернись ко мне, взываю! Взгляни — я умираю, я сгораю! Одна ты в жизни жизнью мне была, Одна ты свет глазам моим дала. Я, привлечен твоею красотою, Жил на путях свидания с тобою. Мы были оба счастливы всегда. Доселе не касалась нас беда. О, как мы сладостно соединились, Когда от всех навеки отрешились! Друг другу тайны тайн шептали мы, В объятьях сладко засыпали мы. Как дико пламя ярое взвивалось… О, пусть бы я сгорел, а ты осталась! Но вот сгорела ты, мне — пеплом стыть. И нет исхода. И зачем мне жить?! О, если б я тогда погиб с тобою, Мы шли бы вместе тайною тропою… Там — за пределами небытия — Блаженство вечное вкусил бы я». ШАХ УЗНАЕТ О СОСТОЯНИИ САЛАМАНА, НО ОКАЗЫВАЕТСЯ БЕССИЛЬНЫМ ПОМОЧЬ ЕМУ И СОВЕТУЕТСЯ ОБ ЭТОМ С МУДРЕЦОМ
Когда проведал царь, что Саламан И день и ночь тоскою обуян, Душа его — подобие металла — В горниле горя расплавляться стала. Изнемогало шаха существо, От муки разрывалась грудь его. И обратился он к совету пира: «О кааба надежд и страха мира, Я властью мысли сжечь Абсаль сумел, А Саламан — в тоске по ней — сгорел. Нет для Абсаль из пепла возвращенья, Нет сердцу Саламана исцеленья. Все высказал я. Сам теперь гляди, Сам средство для спасения найди». «Ты, вижу, мыслью тверд и духом светел, Когда пришел ко мне, — мудрец ответил.— И если верит мне наследник твой И не нарушит договор со мной, Моею волею Абсаль живая К нему вернется, горе исцеляя. Здесь несколько она пробудет дней. Как прежде, он опять сольется с ней». Услышав речи мудреца, с волненьем Стал Саламан внимать его веленьям. САЛАМАН ПОВИНУЕТСЯ МУДРЕЦУ, МУДРЕЦ НАХОДИТ СРЕДСТВО ИСЦЕЛЕНИЯ ЕГО ОТ СКОРБИ
Мудрец его покорством тронут был И мощь чудесных чар своих явил. Когда Абсаль бедняге вспоминалась И сердце в нем от муки разрывалось, Мудрец об этом сразу узнавал — Абсаль прекрасной образ создавал Из воздуха перед его глазами, Руками ощутимый и устами. Когда ж царевич погружался в сон, Тот образ таял… истреблялся он. Мудрец же, в высоту подъемля взоры, Вел о Зухре прекрасной разговоры. «Зухра, — он говорил, — в небесной мгле Прекрасней всех красавиц на земле. За красоту была она когда-то На небеса взята лучом заката. Так чанг ее звучит, что небосвод, Всем хором звезд кружась, ей в лад поет». От речи той волшебной и неясной Стал влечься Саламан к Зухре прекрасной. Рассказывал мудрец… и каждый раз Сильней влиял на юношу рассказ. Когда мудрец в нем обнаружил это, Стал колдовать он над Зухрой-планетой. С небес Зухра, как женщина, сошла И сердце Саламана заняла. Абсаль из сердца Саламана скрылась, Любовь к одной Зухре в нем укрепилась. ПАДИШАХ ПРИВОДИТ ПОДЧИНЕННЫХ К ПРИСЯГЕ САЛAMАНУ И ПЕРЕДАЕТ ЕМУ ПРЕСТОЛ И ЦАРСТВО
От скорби наконец освободился Шах Саламан и духом обновился… Достоин стал занять престол отца, Достоин стал он перстня и венца. И старый шах созвал царей вселенной — Людей породы алчной и надменной. И он для них такой устроил пир, Какого сто веков не видел мир. Царей, вояк, исполненных отваги, Он всех привел к незыблемой присяге Наследнику и сыну своему. Мир положил он под ноги ему, Семь поясов вручил земли великой, Всем странам объявил его владыкой. В ИЗЪЯСНЕНИЕ ТОГО, ЧТО ЯВЛЯЕТСЯ СУТЬЮ РАССКАЗАННОГО
Сперва творец созвездий и планет Вселенной Перворазум дал, как свет. Свет Перворазум да повелевает, Да всяк его веленья исполняет. Приявшего сияющий венец Познанья тайны мы зовем — мудрец. По воле Перворазума туманно Взошло над миром солнце Саламана. Кто ж милая Абсаль? — Любовь и страсть, К ее устам зовущая припасть. Абсаль — пучина, где они проплыли, Где мир в волненье бурном находили. То море — темных вожделений зыбь, То море — томных наслаждений зыбь. В чем суть стремленья Саламаиа к шаху И припаданья головою к праху? Все это к Перворазуму возврат Светильника, что мраком был объят. Что есть костер, что есть самосожженье, Нам данной богом плоти истребленье? То знак нам: все сгорит и все пройдет, Но дух воспрянет, пепел отряхнет. Зухра — души высокой совершенство, В слиянье с нею — высшее блаженство. Вселенной, мудрый, овладеешь ты В сиянье этой вечной красоты! Я кратко говорил об этих тайнах В рассказе о делах необычайных. А прав иль нет я был в моих речах,— Лишь всемогущий ведает аллах. ЮСУФ И 3УЛЕЙXА (Из поэмы)
ЗУЛЕЙXА ВИДИТ ЮСУФА ВО СНЕ В ТРЕТИЙ РАЗ И УЗНАЕТ О ЕГО МЕСТОПРЕБЫВАНИИ
Мир и вражда, отрава и лекарство,— Приди, любовь, приди, полна коварства! То превратишь безумца в мудреца, То превратишь разумного в глупца. Однажды ночью Зулейха больная, Свою тоску с безумьем разделяя, Пила из чаши горечи настой, Объятая болезненной мечтой. Безумная, откинув покрывало, В отчаянье к любимому взывала: «Скажи мне: кто ты? Как тебя зовут? Скажи мне: где найду я твой приют? Пусть я — рабыня для тебя, не боле, Пусть мной не дорожишь, лишенной воли, Так что же для рабыни — только плеть? Не можешь ты рабыню пожалеть? В страданье, в горе кто со мной сравнится? В моем позоре кто со мной сравнится? За эту страсть меня отвергла мать, Отец стыдится дочерью назвать. Покинули меня мои рабыни, И в одиночестве томлюсь я ныне. В былинке ты зажег огонь любви,— Уж лучше ты былинку раздави!» Так плакала пред призраком туманным, Покуда не заснула сном нежданным. Из чаши сна вкусили хмель глаза,— Явился он, судьбы ее гроза! Что мне сказать о нем? Как цвет весенний, Прекрасен был разбойник сновидений. Не выразить мне, как он был красив! За край одежды юношу схватив, Сказала: «Ты меня рассек на части, Грабитель, у меня ты отнял счастье. Кем создан ты, о чудо из чудес, Венец красы земной, красы небес? Мою тоску и скорбь развей беседой, Страны твоей названье мне поведай». Ответил: «Если так, то исцелись, Перед тобой — египетский азиз. Ценим и уважаем фараоном, Я стал его слугою приближенным». Царевне жизнь вернул его ответ. Скажи: мертвец родился вновь на свет! ОТЕЦ ЗУЛЕЙХИ ПОСЫЛАЕТ СВАТА К ЕГИПЕТСКОМУ A3ИЗУ
На сердце Зулейхи — скорбей печать. Ей трудно плакать, трудно и молчать. Но путь к надежде должен быть упорным, Приходит светлый день вослед за черным. Увидев, как страдает дочь, отец Подумал: пусть отправится мудрец В Египет, где азиз, правитель царства, Для Зулейхи — отрада и лекарство. К азизу пусть придет, как к жениху,— С любимым сочетает Зулейху… Оп выбрал мудреца из самых знатных, Сказал ему немало слов приятных, Велел пойти с дарами из казны, К правителю египетской страны: «Скажи азизу: «Ты даруешь милость, Ты, пред которым смена дней склонилась! Ты сыплешь милосердья жемчуга, Твоя дорога людям дорога. В созвездии, блистающем высоко, Есть у меня светило без порока. Так целомудренна моя луна, Что тень ее и солнцу не видна. Она блистает ярче всех жемчужин, Но блеск для глаз чужих не обнаружен. Чтоб стать невидимой для звездных глаз, Под полог прячется в полночный час. За пологом живет в уединенье, Но мир пред пологом ее — в смятенье. Безумствуют властители держав, Из-за нее тоску и боль узнав. Глядят на мир печально и угрюмо Владыка Шама и владыка Рума. Но жить она не хочет в тех местах: Египет да и только на устах! Ей ненавистен Рум с его мужами, Она не терпит всех, живущих в Шаме,— Египет навсегда ее пленил, И слезы у нее текут, как Нил. Откуда страсть к египетскому краю И кто внушил ей эту страсть, — не знаю. Иль прах ее замешан в той пыли? Иль список благ ее — из той земли? Коль ты сочтешь ее себя достойной, Пришлю красавицу в Египет знойный. Ей не окажешь, как жене, почет? Пусть, как служанка, дом твой подметет!» Азиз Египта от счастливой вести Как бы коснулся головой созвездий. «Кто я такой, — смиренно произнес,— Чтоб сеять семена подобных грез? Но если шах поднимет нас из праха, То к небу вознесусь по воле шаха. Я — жалкий сад, и вот, являя мощь, Пролился на меня весенний дождь: Пусть каждое заговорит растенье,— Смогу ли выразить благодаренье? Я в шахе вижу светлую судьбу, Что покровительствует мне, рабу. Почтительно, с покорностью великой Хотел бы я предстать перед владыкой. Но фараона мудрого наказ Я должен срочно выполнить сейчас. Я, подданный, царю служить обязан, Не то сурово буду я наказан. Пусть добрый шах простит меня, слугу: Иначе поступить я не могу. Но если хочет, — я, взыскуя чести, Отправлю паланкинов ровно двести, По тысяче рабынь и стройных слуг,— То сосны, что украсят райский луг! Отправлю я, как подобает это, Мужей державы и мужей совета,— Пусть, проявив заботы, в мой приют Ее с почетом, с лаской приведут». Такие выслушав соображенья, Посол склонился ниц из уваженья, Сказал: «Ты добротой весь мир потряс, Египта блеск умножил во сто раз! Мой шах, богатством, властью знаменитый, Не хочет от тебя ни слуг, ни свиты. Как ии считай, — все числа превзошло Его рабов, его рабынь число. Число его даров, роскошных, редких, Превысит и число листов на ветках. Он дочь свою к тебе отправит в дом,— Да станет яством на столе твоем!» ЗУЛЕЙХА УБЕЖДАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО ЕГИПЕТСКИЙ АЗИЗ НЕ ТОТ, КОГО ОНА УВИДЕЛА ВО СНЕ
Сей небосвод, чье ремесло — фиглярство, Людей терзает с помощью коварства. Надежду нам подаст в тяжелый час, Потом в отчаянье повергнет нас. Желанный плод покажет издалёка, Чтоб этот плод потом сорвать жестоко… Ланиты Зулейхн огнем зажглись,— Узнала: скачет издали азиз. Сказала мамке, сидя в паланкине: «Не ты ли помогала мне в кручине? Так помоги мне на него взглянуть, Не то от страсти разорвется грудь. Когда живут в душе любовь и верность, Любовь пылает, обретя безмерность. Кто сильно жаждет, тот сгорит, когда Не выпьет, если рядом есть вода!» Увидев Зулейху в таком томленье, Найти решила мамка исцеленье, И щель, с ушко иглы величиной, Она прорезала в парче цветной. К той щелке Зулейха приникла глазом, — И застонала вдруг, теряя разум: «Случилось нечто странное со мной, Я смерть нашла под рухнувшей стеной! Не этот мне явился в сновиденье,— Я зря к нему стремилась в нетерпенье. Не этот отнял у меня покой, Не этот напоил меня тоской, Не он, моей мольбе внимая чутко, Доверясь мне, вернул мне свет рассудка Я вижу: счастья моего звезду Судьба низвергла в горе и беду. Увы, одни колючки в злое время Дало мне пальмы финиковой семя. О небо, милосердье мне яви И дверцу мне открой в приют любви! Меня отняв у друга дорогого, Не отдавай теперь во власть другого! Пусть не коснется кто-нибудь другой Моей рубашки дерзкою рукой. Дала я клятву, что всегда и всюду Свое сокровище беречь я буду. Погибнет пусть чудовище-дракон, Пусть не возьмет сокровище дракон!» Так проклинала свой удел жестокий, Из глаз лились кровавых слез потоки. Живая боль была в ее словах, Печали соль была в ее слезах. Но вдруг раздался глас необычайный — Заговорил с несчастной вестник тайный: «Не плачь, не плачь! Вершатся в смене дней Дела, что дела твоего трудней! Хотя другого ты ждала доселе, Ты без азиза не достигнешь цели. Благодаря ему в счастливый миг Увидишь ты возлюбленного лик! Пусть близость с ним тебя не беспокоит: Он твой замок заветный не откроет. Ключ у него — из воска: кто бы смог Ключом из воска сей открыть замок? Ведь если нет руки — рукав ничтожен: Рукав не вытащит кинжал из ножен!» От этой вести сделалась тиха Признательная богу Зулейха И, в ожиданье светлого удела, С надеждой на широкий путь глядела. Поделиться с друзьями: