Чтение онлайн

Как-то я подарила ей отрез импортного ситца – по черному полю голубенькие мелкие цветочки. Спросила:

– Домашнее платье из него сошьем?

– Это уж как получится. У меня кружавчики есть и пуговки интересные.

– Мне кажется, кружавчики будут лишними.

– Много ты знаешь! Впрочем, смотри сама.

Начинаю шить и понимаю, что кружавчики просто необходимы.

Звоню Гурченко:

– Людмила Марковна, вы были правы.

– Конечно. Как всегда.

Через пару месяцев приезжает из Парижа и показывает фотографии. На одной из них Люся на Елисейских Полях в том самом ситцевом «домашнем» платье. Попавшие в кадр француженки, прямо скажем, выглядят куда менее изысканно.

А пальто, в котором она произвела фурор во время гастролей по Прибалтике?! Как-то Гурченко купила кусок льна. Полупрозрачное, похожее на рядно полотно грязно-серого цвета ввело меня в ступор: для половой тряпки и то не годится – жестковато.

«Будем шить из него летнее пальто, – заявила Люся. – Только сделай что-нибудь, чтобы ткань не такая страшная была». После нескольких стирок, кипячения и отбеливания лен стал более плотным, мягким и приобрел благородный седоватый оттенок. Доложила о проделанной работе Людмиле Марковне, та скомандовала: «Приезжай – будем думать над деталями».

«Жертвами» наших раздумий стали ажурные, связанные крючком салфетки. Люся собрала их со всего дома: со столиков, с изголовий кресел. Самую большую было решено приладить на спину, те, что поменьше, – разрезав, пустить воланами по воротнику и лацканам. Из своих бездонных закромов Люся достала старинные костяные пуговицы коньячного цвета. Для пущего эффекта уже я сама придумала широкие манжеты из плотного льна – на манер тех, что пришивали к петровским камзолам. Из него же выкроила карманы с лацканами, которые, как и манжеты, отделала узеньким кружевом.

Анна Ахматова однажды написала: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи…» Вот и роскошное пальто Людмилы Марковны выросло из… только мы с ней знали из чего. Самое интересное – с чем она носила это великолепие! С ковбойскими сапогами и рыжей ковбойской кожаной шляпой, под которую повязывала большой платок из шифона леопардовой расцветки. В общем, даже привыкшим считать себя носителями передовой европейской моды прибалтам было от чего открыть рты.

Шикарные шубы Гурченко, о которых и по сей день ходят легенды, – отдельная история. Вернее эпопея. Началась она с того, что Людмиле Марковне кто-то подарил старинный полушубок из меха гориллы.

– Смотри, какой ворс: черный, блестящий, длинный! – пригласила восхититься вместе с ней Гурченко. – Но сама кацавейка – так себе. Давай ее модернизируем: вставим бархатную кокетку – и будет полноценная длинная шуба.

– Я боюсь. С мехом дела никогда не имела – вдруг испорчу.

– Боишься? Ну тогда я сама! – Люся схватила ножницы и стала пристраиваться к шубейке.

– Ну ладно, – вздохнула я, отбирая инструмент. – Попробую. Вы сейчас с ходу отрежете, а мне потом дополнительная головная боль. Все равно ж я вашу идею воплощать буду.

– Конечно ты – кто же еще? – примирительно пробурчала Люся.

Шуба, на которую было потрачено недели две (ни мех, ни бархат на машинке не прострочишь – все вручную, иголочкой!), получилась на загляденье: выбитые на бархате орхидеи я вышила по контуру бисером.

Через некоторое время похожей переделке подверглась шуба из норки, которую я тоже удлинила (была до колен, стала в пол) с помощью бархатной кокетки. Только на сей раз по коричневому полю «выросли» черные хризантемы из сутажа, по которому шла вышивка старинным стеклярусом.

Вы, наверное, заметили, что рассказывая о нашем с Гурченко портняжном сотворчестве, я постоянно употребляю слово «старинный». Антиквариат был страстью Людмилы Марковны. И страсть эта касалась всего: мебели, посуды, всевозможных аксессуаров. Если кто-то дарил Люсе новый сервиз, она тут же его передаривала – считала, что штампованная посуда не для нее. В загашниках Гурченко хранились десятки метров фламандских, флорентийских и брюссельских кружев, пригоршни пайеток необычной формы, килограммы пуговиц, бисера и стекляруса. Все это дарили Люсе старые актрисы, балерины или просто поклонницы таланта из числа «осколков» дворянских родов.

По мнению Гурченко, любовь к красивым, уникальным вещам зародил в ней отец, который привез дочке из Германии расшитое синим стеклярусом платье и зеркальце в серебряной оправе. Я Людмиле Марковне в этой ее уверенности не перечила, но всегда считала: аристократические пристрастия Гурченко унаследовала от матери, родившейся в семье столбовой дворянки и директора московской гимназии. Изысканный, утонченный вкус передается с кровью, как и умение мгновенно отличить «своих».

С момента нашего знакомства прошло недели три, когда Людмила Марковна впервые заглянула ко мне домой – в ту пору я жила с родителями неподалеку от «Останкино». Хозяйкой устроенного в честь знаменитой гостьи ужина была, конечно, мама. Она всегда считала себя в нашей семье главной.

Сколько себя помню, папа был мне ближе. Он прекрасно играл на гитаре, разбирался в классической музыке, любил джаз, блюз, неплохо рисовал, выпиливал лобзиком, читал запоем. Так что страсть к музыке и другие творческие наклонности у меня от отца – простого мастера по ремонту пишущих машинок.

За весь вечер, пока Гурченко была у нас в гостях, папа не сказал и трех фраз. Беседу вела мама, всячески демонстрируя свою значимость и в собственной семье, и в обществе.

Когда я вышла провожать Людмилу Марковну, она неожиданно сказала:

– Мама-то у тебя простушка, а вот папа – князь. Князь с голубыми глазами.

– С карими, – поправила я.

– Нет, с голубыми…

И в ту же минуту дальний закоулок памяти будто осветило молнией: «Насчет цвета глаз она неправа, а вот что касается «простушки» и «князя»… Мама-то у меня и впрямь из крестьян, а у папы, как в детстве рассказывала бабушка, в роду были дворяне. Как же она это поняла?»

Несмотря на комплимент любимому папе, распрощалась я с гостьей сдержанно, даже холодно, имея на то серьезную причину. В самом начале вечера, оглядывая наш нехитрый интерьер, Гурченко остановила взгляд на портрете моей любимой Алисы Фрейндлих. Спросила пренебрежительно:

– Она тебе нравится?

– Да. Очень.

Передавать последовавшие за этим слова – ехидные, хлесткие – не стану, скажу лишь, что от обиды за любимую актрису у меня на глазах выступили слезы. Люся их будто не заметила – повернувшись на каблучках, направилась к накрытому столу:

– Где позволите сесть?

Утром собираюсь на работу с мыслью, что не хочу с Гурченко встречаться. Услышав приближающиеся к гримерке шаги, прячусь за шкаф. Вот встревоженный голос Людмилы Марковны в который раз допытывается у девчонок: