Чтение онлайн

Но пока никакого "разъединения штатов" не происходит, и события развиваются по другому сценарию: три величайших сверхдержавы в новой истории, две бывших и одна настоящая, объединив усилия, наводят порядок в Афганистане. Если рассматривать это событие с одной культурологической точки зрения, то оно выглядит весьма прискорбно. Пал, похоже, последний бастион в мире, еще противостоявший всеподавляющему нашествию американской культуры. Беда даже не в том, что эта культура сама по себе чрезвычайно скудна и ничтожна, а в том, что теперь на планете воцарилось самое унылое единообразие, которое только можно себе представить. На всем пространстве от Шанхая до Лондона и от Монреаля до Буэнос-Айреса все слушают одну и ту же музыку, смотрят одни и те же фильмы и телепередачи, одинаково питаются и одеваются. Физик назвал бы это явление "тепловой смертью"; между тем любая культура только тогда может плодотворно развиваться, когда она впитывает и усваивает самые разнородные влияния и воздействия.

В поверженном Афганистане, который до своего падения старательно отгораживался талибами от мировой унификации, можно было между прочим встретить и такие прелестные изобретения, как "министерство поощрения добродетелей и искоренения пороков". Попробовала бы западная цивилизация исторгнуть из себя хотя бы одно это название, не говоря уже о самом явлении! Из нашего сознания давно уже вытравлена всякая художественная образность, столь свойственная молодым культурам. Скажем, когда Гомер описывает, как на ладони у Одиссея тают кусочки воска, он не забывает упомянуть о том, что причиной этому - могучий бог Гелиос, благосклонно посылающий свои лучи на землю. Еще в большей степени эта художественность и символичность была свойственна средневековому мышлению, которое вообще больше оперировало красочными образами, чем отвлеченными концепциями. Поэтому те политики, которые утверждают сейчас, что талибы насаждали в Афганистане "средневековое мракобесие", даже не представляют себе, насколько глубокую мысль они при этом высказывают. Когда афганское правительство запрещало мужчинам в стране ходить без бороды, причем непременно такой, чтобы ее длина была "не короче, чем у пророка Магомета", а нарушителей отправляло в специальную тюрьму и держало там до тех времен, пока борода не отрастала до нужной длины - это только на первый и поверхностный взгляд кажется бессмысленным насилием над правами человека. То есть, конечно, это было насилием, но и обритие бород Петром I также не было добровольным, а еще неизвестно, удались ли бы без него знаменитые реформы. Я думаю, что не удались бы - символика в нашем сознании играет гораздо большую роль, чем само это сознание может себе представить.

Благодарение Аллаху, в Азии, особенно исламской, к опасности введения всеобщего "единомыслия" подходят совсем не так легкомысленно, как в России и Европе. Как обиженно писала на днях "Дагестанская правда": "Всевышний создал нас разными народами и расами не для того, чтобы мы были унифицированы". Впрочем, в таких колоритных сообществах, как исламские, до тотальной унификации, похоже, еще довольно далеко. Из того же Дагестана недавно прозвучало последнее слово обвиняемого Салмана Радуева, которое оказалось не только самобытным, но и ярким явлением культуры. Особенное впечатление производила концовка речи известного чеченского террориста, изложенная им в стихах:

Всевышний вынесет свой приговор,

Его ж ничто не переменит,

Он руки мудрости своей простер

И беспристрастно все оценит.

Он знает, и ему лишь можно знать,

Как пламенно люблю я свой народ,

Как безответно все, что мог отдать,

Ему на жертву приносил я.

Здесь, помимо традиционной восточной цветистости, слышны и другие очевидные влияния, например, поэзия Лермонтова:

Судьбе, как турок иль татарин

За все я ровно благодарен;

У Бога счастья не прошу

И молча зло переношу.

Быть может, небеса Востока

Меня с ученьем их пророка

Невольно сблизили.

Что же касается таких выражений, как "пламенная любовь" и "безответная жертва", то они прямо взяты из лермонтовского словаря. Видимо, Лермонтов, командовавший в Чечне кавалерийским отрядом в 1840 году, оставил там заметный культурный след, воздействие которого сохранилось и до настоящего времени. Иногда кажется, что и в своем военном стиле Радуев подражал своему знаменитому собрату по перу. Полевой командир Лермонтов почти никому не подчинялся, носился со своим отрядом, как вихрь, по всей Чечне (как свидетельствует современник, "его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появляясь там, где ей вздумается"). Лермонтов спал на голой земле, ел вместе с солдатами из общего котла и был всегда "первый на коне и последний на отдыхе". Он сам писал, что еще в первую свою ссылку изъездил Чечню вдоль и поперек, "от Кизляра до Тамани". Когда сейчас читаешь о военных экспедициях Лермонтова, просто диву даешься, как из поколения в поколение дублируется русская история, которая как будто не может выйти из одного и того же заколдованного круга. В сегодняшних реляциях из Чечни звучат ровно те же названия, что и во времена Лермонтова: Грозный, Урус-Мартан, Шали, Аргун (не было тогда разве что Толстой-Юрта). В каком-то смысле это даже хорошо: в любой культуре самое главное - это преемственность, а неизменность декораций обеспечивает ее почти автоматически.

Но мы отвлеклись от Афганистана и его великой схватки с Америкой. Вашингтону в последнее время почти удалось убедить мир в том, что удар по нему был нанесен именно из Кабула, за что последний и понес заслуженное наказание. На самом деле не очень понятно, почему Америка так сильно воспротивилась попытке, к тому же безуспешной, посягнуть на ее роль мирового лидера. Американцы всегда настаивали на своей бесконечной верности демократии, и всю жизнь своей нации строили на этом принципе (последний раз я помянул его недобрым словом сегодня утром, когда Word попытался превратить набираемого мною князя Лобанова-Ростовского в какого-то мещанина "Лобанова ростовского"). В основе же последней атаки на США лежит в действительности глубоко демократическая идея. Суть демократии - отнюдь не в выборности власти и не в разделении ее ветвей, нет, главное ее достижение - это ограничение пребывания у власти только двумя сроками подряд. Не приходится сомневаться, что, введи Гитлер или Сталин институт президентства самого американского образца, и они с легкостью получили бы свои 99%, а то и больше, голосов. Но вот уже запрет избираться в третий раз ограничил бы их пребывание у власти восемью годами, а за такой срок им вряд ли бы удалось наворотить столько дел, сколько они наворотили. Америка же бессменно остается сверхдержавой уже более полувека, что явно противоречит всем демократическим нормам и принципам. Другое дело, что смена мирового лидера могла бы производиться и менее кровавым образом, но что же делать, если США никак не хотят уступить эту роль другим народам добровольно?

30 Декабря 2001 года Франсиско де Миранда

В прошлом выпуске я писал о совместных действиях в Афганистане целых трех сверхдержав, бывших и настоящих, которые, совсем как во Вторую мировую войну, объединились для того, чтобы разгромить общего врага. Пользуясь этим случаем, Россия сейчас наслаждается давно невиданным сближением с Америкой, а заодно и со всем подвластным ей миром. Премьер-министр Касьянов, пожиная плоды этого сближения, недавно совершил целое турне по странам Северной и Южной Америки. Его везде встречали тепло, но особенно радушно - в Каракасе, столице Венесуэлы. В ходе этой встречи, после подписания всех договоров, выступил местный президент Уго Чавес, который сообщил несколько поразительных подробностей из истории русско-венесуэльских отношений. Помнится, еще Даниил Андреев в "Розе Мира" рассматривал возможность российско-индонезийского культурного синтеза, но президент Венесуэлы в своем полете фантазии далеко превзошел русского мистика. В начале своей речи он напомнил о том, что еще 215 лет назад в Санкт-Петербург прибыл один из первых латиноамериканских революционеров и основатель Венесуэлы Франсиско Миранда. Во время встречи с Екатериной II его осенило откровение, и он придумал цвета национального флага - желтый, синий и красный. Желтый цвет символизировал золотистые волосы императрицы, синий - ее небесные глаза и красный - сочные губы. Совершив этот исторический экскурс, президент Чавес, пожелавший, видимо, сделать особо выдающийся комплимент нашему правительству, сравнил Владимира Путина с Екатериной Великой, а премьера Касьянова - с ближайшим ее сподвижником, князем Потемкиным. Видимо, до Латинской Америки дошли все-таки не все подробности русской истории, если президент Венесуэлы позволяет себе делать такие скользкие и сомнительные сопоставления.

Эта президентская речь - типичный образец национального мифотворчества, которое из истории своего народа делает, скажем так, не совсем то, что было в действительности. Франсиско Миранда, надо заметить, представляет собой идеальную фигуру для такого творческого переосмысления истории. Он родился в 1750 году в Каракасе, в ту пору захолустном городке Испанской Америки, и сделал совершенно головокружительную прижизненную и еще более заоблачную посмертную карьеру. Отец его был торговцем сукном, приложившим много усилий для того, чтобы перейти в дворянское сословие и едва не разорившийся за это право носить камзол и шпагу. Старания его увенчались успехом, и молодой Франсиско получил возможность поступить на королевскую службу. Ему было двадцать лет, когда он отплыл на шведском фрегате к берегам Испании, полный самых честолюбивых надежд и ожиданий.

С первого дня своего пребывания на корабле Миранда начал вести дневник, в котором аккуратно отмечал все, что он видел, делал и говорил в течение дня. Эти записи он будет делать до самой смерти, и к концу его жизни они составят двадцать внушительных томов. Миранда озаботится и доказательствами достоверности своего рассказа - он приобщит к нему деловые бумаги, военные карты, планы сражений, копии писем, дипломы, паспорта, счета и даже любовные записки его многочисленных поклонниц. Этим его повествование будет выгодно отличаться от записок другого великого авантюриста - Казановы, который писал их в старости, как мемуары, по памяти. Если же судить по этим жизнеописаниям о личностях их авторов, то и тут Казанова проигрывает Миранде в многогранности: последний был не только большим любителем жизненных утех и поклонником наук и искусств, но и великолепным знатоком военного дела, а также первым освободителем Латинской Америки из-под испанского владычества; авантюры такого рода, как мы увидим ниже, были поинтереснее, чем самые увлекательные любовные приключения знаменитого венецианца.

Прибыв в Мадрид, Миранда снимает квартиру, одевается с иголочки, не жалея отцовских дукатов, и предается разгульной жизни, не забывая, однако, при этом получать образование, изучать архитектуру и живопись, собирать библиотеку, овладевать языками, брать уроки математики и даже учиться играть на флейте. У столичного архивариуса ему удается между делом состряпать себе генеалогию, сделавшую его графом. Среди предков Миранды обнаружились славные рыцари, князья и аббаты, крупные ученые и богословы, вплоть до самого Фомы Аквинского. Вскоре родовитый креол поступил на военную службу, и почти сразу же отправился на войну в Африку, где провел два года в крепости, осажденной местным султаном. После этого он служит то в Старом, то в Новом Свете, пока у него не начинаются неприятности с правительством, косо смотревшим на выходцев из Латинской Америки. Когда ему начинает грозить заключение и судебное разбирательство, Миранда, недолго думая, бежит в США, молодую республику, только что провозгласившую независимость. Там обаятельный испанский подполковник успевает очаровать всех, вплоть до президента Вашингтона, у которого он бывает ежедневно. И все же в Америке непоседливый Миранда не остается; прожив там полтора года, он отбывает в Лондон, а оттуда - на континент, посещая последовательно Амстердам, Берлин, Вену, Рим, Афины и, наконец, Константинополь. Из Турции неугомонный путешественник спешит в Россию, о которой он уже много слышал и на которую он возлагает большие надежды в деле, которое сейчас захватывает его целиком - освобождении испанских колоний.

В Херсоне Миранда узнает, что этот город вскоре должна посетить Екатерина II, совершавшая поездку по южным губерниям России, недавно отвоеванным и заселенным Потемкиным. В ожидании императрицы он знакомится здесь с Суворовым, с которым много беседует на свою любимую тему - о военном искусстве. Через несколько дней Миранда встречается и с Потемкиным, прибывшим в Херсон для подготовки торжественной встречи Екатерины. Потемкин и Миранда быстро сблизились; этому способствовала как общность их интересов (оба были большими почитателями античной культуры, говорили по-гречески и прилежно изучали древних философов), так и некоторые политические обстоятельства. Российской Империи было уже тесно в Евразии, и она продвигалась на американский континент, раскидывая свои форпосты на всем тихоокеанском побережье от Аляски до Сан-Франциско. Русские вступали здесь в прямое соперничество с испанцами, неотступно продвигавшимися к северу.