Чтение онлайн

— Ну уж дудки! — взвился Аттави Аттавиани и выругался. — За текущий квартал нам хватит скандала с Ибн Барка!

Разбирательства тянулись дней девять-десять, а затем инцидент был «исчерпан», т. е. с тщанием замят и забыт. В случае с изъятым Ибн Аббу не пытались найти правду, как и не утруждались искать истину в случае с исчезнувшим Антеем.

или феерическая каденция певца-дебютанта

Три дня спустя Эймери Шум решил навестить Хыльгу на ее вилле в Азинкуре-ды-Рьян-сюр-лё-Фэ близ Арраса, куда та укатила лечить внезапный и резкий приступ радикулита, усугубленный вирусным кашлем. Вместе с Эймери туда был приглашен и симпатичный мужчина, встреченный на неудавшейся кремации Хассана Ибн Аббу.

Недавние приятели сели в экспресс.

— В былые времена, — с грустью изрек симпатичный мужчина, — средства передвижения не выбирались: желающие съездить в Динар, Ле Круазик, Аррас или Камбре с утра садились в дилижанс, эдакий трясучий тарантас, и ехали три, если не пять дней кряду. В пути краем уха слушали сентенции кучера, пили вина, читали газеты, вели беседы на разные актуальные темы, сплетничали, пересказывали какую-нибудь книгу с истуар д'амур. Выясняли детали в недавнем нашумевшем деле: защитник, весьма известный казуист, невзирая на следственные заключения, любыми правдами и неправдами прикрывал преступника и сваливал всю вину на аптекаршу, передавшую убийце яд; не все присяжные заседатели имели безупречную репутацию; да и судья был, скажем, нечист на руку. Затем ругали власть; сравнивая взятки, клеймили аферы между правительственными чинушами и бизнесменами: звучали имена Дю Пати-Дюклама, Кассаньяка, Карреля, Жюля де Геда. Затем распевали «Турлуру» Бака или Фернанделя, принесшие славу таким увеселительным заведениям как «Ша Нуар» или «Амбигю»; расхваливали де Бержерака или Сару Бернар, блиставшую в «Ястребе»; затем как бы невзначай затрагивали гривуазные сюжеты, хихикали, смеялись, а рысаки все катили и катили дилижанс через вечерний сумрак. На закате устраивали привал, ужинали в уютных трактирах и харчевнях. За каких-нибудь четыре франка упивались славным анжуйским и бургундским, заедая их стерлядью или лангустами; уедались бараньим рагу или запеченными индейками, запивая их выдержанными латур-марсийяками, музини и жевре-шамбертенами. Услаждались, уплетали, уписывали за две щеки, уминали за четверых, в неге кряхтели и урчали чревами. Затем шли растрясти жир: гуляли в парках с грустными лужайками и сумрачными аллеями, чахлыми кустами, хилыми акациями, жидкими тисами, скрюченными пиниями; наугад забредали в таверны и пили ликеры, наливки или глинтвейны; перекидывались в вист или баккару; в бильярдных катали шары, играючи переигрывая местных умельцев. Затем, фланируя, заглядывали в заведение, усаживались на минутку, заказывали трюфеля и арманьяки, и, выбрав приглянувшуюся милашку, припускали за ней в нумер. Затем, спустя часик, с легкими душами шли спать.

— Да-а, — скептически выдал Эймери, — теперь вперед нас мчат экспрессы, а ни радушия, ни шарма…

Симпатичный мужчина кивнул. Затем вынул из сумки квадратный футляр с длинными сигарами.

— Сигару?

— Нет, я не любитель сигар, — признался Эймери. — Кстати, как вас прикажете величать?

— Артур Бэллывью Верси-Ярн, — представился мужчина.

— А я — Эймери Шум.

— Эймери Шум?! У вас еще был сын…

— Десять. Все мальчики, — прервал Эймери. — Выжил лишь младший.

— Янус?

— Да. А вы знаете Януса?

— Вас ждут еще и не такие сюрпризы, — улыбнулся Артур Бэллывью Верси-Ярн. — С Антеем мы дружили. Я — англичанин, живу в Бери-Сент-Эдмендсе, близ Кембриджа. Антей навещал меня изредка и, тем не менее, держал в курсе всех дел и раз даже намекал на некий недуг. Как и всем вам, Антей написал мне, сетуя на приближающуюся и неминуемую гибель. Ни Хыльга, ни Хассан, ни вы, ни я — мы не верили. Неделю назад Хассан мне звякнул. Мы решили встретиться и все выяснить. Приехав в Париж, я узнал печальную весть…

— А вы угадали смысл приписки?

— Нет, и, думаю, вряд ли следует искать в ней буквальный смысл. «Шибкий юрист, пыхающий в зверинце»: имелся ли в виду Хассан Ибн Аббу? Нет. И сему есть, как минимум, три причины: Глас не знал, чем занимался Хассан; эпитет «шибкий» никак не применим к Хассану; Хассан не курил.

— Правда, — сказал Эймери. — Тем паче, Хассан любил букху и ненавидел эль.

— Да. А еще Хассан не был завсегдатаем зверинца и, как мне кажется, не питал к ежам никаких исключительных чувств, даже если и любил Ежёвый Парк.

— Так зачем же эта приписка?

— Сначала я думал: фальшивка. К а к мне кажется теперь, ситуация Антея была безнадежна; ему был нужен финальный штрих. Был ли Антей в силах написать связный текст? Думаю, в ту секунду Антей не успел найти нужный термин, не сумел выразиться яснее…

— Чем яснее лакуна, тем мрачнее тьма, — шепнул Эймери.

— Как вы сказали? — дернулся Артур Бэллывью Верси-Ярн.

— Я вычитал эту фразу, или, правильнее будет сказать, я вывел эту мысль из дневника Антея. Антей ее все время вынашивал, правда, не всегда высказывая. Ведь ради лакуны, — прибавил, выдержав паузу, Эймери, — мы и едем к Хыльге в Азинкур-ды-Рьян-сюр-лё-Фэ, не так ли?

Всю дальнейшую часть пути приятели ехали в тишине. Верси-Ярн курил сигару. Эймери читал пухлый детектив (жуткий крах, закрытие, ликвидация сети крупных фирм М.Я.С.), не усматривая здесь, в черных буквах на белых страницах, решения изнуряющей, мучительнейшей задачи…

Экспресс несся вперед, в качающемся тамбуре на металлических шарнирах гуляла дверь. За стеклами мелькали сельские виды. Деревни сменялись лугами, крестьяне испытывали земледельческую технику. Затем экспресс замедлил движение, приближаясь к станции назначения. Из пейзажа начали выплывать сирые предместья с серыми гаражами и ангарами, за ними — кварталы с улицами и трамваями.

В Аррасе приятели пересели на местную электричку, идущую в Эзден, — ржавая махина тащилась еле-еле: миль двадцать в час — и через час вышли в Азинкуре (прежнее название местечка — Ажинкур; там в 1415 г. английская армия разбила французскую в пух и прах).

В мягких, бархатных складках ландшафта — влажные переливы света и резкие, чуть дурманящие предзимние запахи: прелые листья, смятые травы, гниющий гумус, грибная труха — пряталась красивая вилла, задуманная для Франсуа Дану в начале Империи. Если скудные на фантазию ваятели все еще трудились в стиле Ардуэна-Мансара и Габриеля, имитируя версальские замки, переставшие уже в те времена быть идеальными примерами урбанизма, Суффлё представил на суд Дану смелый, дерзкий — чуть ли не авангардистский — план, давший импульс всему дальнейшему развитию эклектизма. Итак, Суффлё выбрал следующее решение: к зданию времен регентства — асимметричный центральный выступ с аркбутанами, верхняя фасадная часть в духе Елизаветы I, тимпаны с масками — прижат — в чем и заключался архитектурный авантюризм — пылающий Средними веками флигель с папертью и стрельчатыми аркадами, галереями машикули, резными пилястрами и капителями.

— Чудеса, — выдал Дану, в течение трех дней изучавший представленный ему чертеж. — Экую ты мне зафуфурил… балясину!

А затем взашей (и пинками в зад) выгнал авангардиста, да еще и припугнул телесными наказаниями в ближайшем будущем. Суффлё, маскируясь в белую блузу кухаря, сбежал на юг.

Дану стал зазывать других известных ваятелей: Шальгрена, Виньёна, Путена, Хиттёрфа… Все увиливали. В финале выплыл некий фламандец, Франсуа Тильман Суйс, не развращенный ни публичным признанием, ни архитектурными знаниями; Дану дал ему карт-бланш на интерпретацию и выделил значительные средства. Все знают: ушлее фламандца жулика не найти. Едва Франсуа Тильман Суйс завершил шедевр — эдакую бюргерскую резиденцию на африканских плантациях, с заваливающейся на углах крышей и кривым шпилем, чей вид украшали в лучшем случае заурядные, а чаще нелепые итальянские картуши и завитушки, — растратившийся Дану уже пересчитывал медяки. Спустя три месяца незадачливый владелец предлагал владение первым встречным и за любые деньги. Перекупщик из Паде-Кале купил здание задарма; сначала разместил в нем жеребячью ферму, затем — в духе времени — игральный клуб, куда наезжали играть в баккару и вист маршалы и генералы: граф де Тарант, Су, граф де Фриуль, граф де Беллюн, граф де Висенс, Савари, граф д'Абрантес, граф де Реджи. Как рассказывают, предприниматель сделал на клубе фантастический барыш. Следующий владелец, имперский шпик времен Луи-Филиппа, принимал там стукачей; самый пьющий из них как раз и зарезал начальника в результате пирушки, где все мертвецки надрались. Наследники не нашлись; вилла была запущена. Виллу разграбили, интерьеры загадили; туда стекались нищие, мытари, там встречались жулики и карманники.

В апреле 1917 г. английский капитан Август Б. Вилхард, ведя вверенные ему силы к месту битвы, сделал в Азинкуре привал и разместил там штаб. Вилла ему приглянулась. Спустя девять лет, став представителем Канады в Берлине, Вилхард зачастил в Азинкур и превратил виллу в фамильную усадьбу. Тщание и изысканный вкус предрешили успешную реставрацию здания: архитектурные нелепицы убрали, крышу переделали, все вычистили, для растапливания печи и камина перешли с угля на исландский мазут. Разбили парк.

У Августа Б. Вилхарда был сын Дуглас Хэйг, названный в честь фельдмаршала Френча, чье бесстрашие в битве при Вердене и сейчас являет пример немеркнущей славы.

Прелестный мальчуган Дуглас Хэйг жил в Азинкуре. Вся усадьба слушала веселые крики и заливистый смех при игре в жмурки и лазании на деревья, взирала, как мальчик вскармливал не без труда прирученную златую рыбку, кидая ей хлебный мякиш, червей, слепней, шмелей или зернышки шафрана; рыбка приплывала, едва Хэйг (так сына называл папа) приближался к пруду и шептал ее имя: Бен-Амафиин.