Ищите связь...
Шрифт:
— Розов… Я пригласил вас, так сказать, конфиденциально, для разговора сугубо доверительного. И потому заранее прошу быть чрезвычайно сдержанным в оценках.
— Понимаю…
— Так вот. Не далее как сегодня одна уважаемая петербургская газета опубликовала заметку о беседе своего представителя с заместителем начальника главного морского штаба адмиралом Зилотти. На вопрос корреспондента адмирал ответил, что об арестах матросов в Гельсингфорсе он ничего не знает. Однако вам я совершенно точно могу сообщить о том, что аресты были.
— Я доложу об этом редактору! — торопливо привстал репортер.
— Сидите, сидите, — махнул рукой Белецкий. — Никому ничего не надо докладывать. Я звонил ему сам, и именно он порекомендовал для встречи вас.
— Слушаю вас со всей тщательностью! — репортер улыбался, но явно чувствовал себя не в своей тарелке.
— Итак, попрошу вас зафиксировать главное, — сказал Белецкий.
Мардарьев успел заметить, как на мгновенье дрогнули и сощурились глаза начальника — верный признак того, что действительно будет говорить о важном.
— А главное заключается в том, что ни о каких случайных моментах в произведенных арестах не может быть и речи. Я знаю, что некоторые безответственные органы поспешат обвинить нас в провокации и еще черт знает в чем. Но подобные рассуждения явятся чистейшим вздором. В них не будет ни капельки здравого смысла. Смысл же заключается в том, что охранное отделение на протяжении длительного — я подчеркиваю это — срока неустанно следило за злоумышленниками на кораблях. И, только накопив необходимые улики и доказательства, оно вмешалось в ход событий. В то же время лица, призванные со своей стороны следить за порядком на флоте, с подобной задачей явно не справились…
Мардарьев мысленно усмехнулся — вот оно, главное! Молодец Белецкий, вот как надо выходить сухим из воды!
На другой день после этого разговора «Утро России» поместило на видном месте заметку, где указывалось, что вот уже полтора года охранное отделение вело самое тщательное наблюдение за перепиской матросов линейного корабля «Цесаревич» с революционными организациями на берегу, однако сведения долгое время носили отрывочный характер.
«Но за последнее время, — указывала далее газета, — из полученных Петербургским охранным отделением сведений в точности выяснилось, что революционеры сумели путем засылки нелегальной литературы революционизировать часть матросов, которые образовали на «Цесаревиче» особый кружок и сносились постоянно с представителями подпольных организаций».
Далее газета сообщала некоторые подробности об арестах. В конце заметки говорилось:
«Морской министр Григорович самым внимательным образом следил за всем этим делом и отправил одного из своих офицеров к товарищу министра внутренних дел Золотареву с просьбой сообщить ему, насколько серьезной представляется раскрытая организация. По циркулирующим слухам, адмирал Григорович получил ответ, в котором ему сообщается, что произведенные аресты указывают лишь на сношения матросов с революционерами, но что организация, бывшая на «Цесаревиче», ликвидирована в самом начале и что благодаря этому она не приняла опасных размеров».
Когда Мардарьев прочитал эту заметку, он только руками развел от восхищения. Хитроумный лис Белецкий давал великолепный урок изворотливости. Оставаясь в стороне, он наводил тень на морское ведомство и делал это так искусно, что никому в голову не могло прийти, что это работа Степана Петровича.
Да, было чему поучиться у старого мастера интриги!
Несколько дней подряд Александр Ипполитович внимательно просматривал столичные, московские и провинциальные газеты. Они сообщали об арестах в Гельсингфорсе, гадали об их причинах. Но в любом выступлении четко прослеживалась та версия, которую Белецкий с самого начала подсунул репортеру «Утра России».
Седоусый надзиратель в фуражке с высокой тульей отпер последнюю дверь, пропустил Думанова вперед, снова запер дверь за собой, молча ткнул рукой, указывая направление, куда идти. Освобожденный, однако, не тронулся с места, уставившись куда-то остановившимся взглядом. Старому надзирателю, почти всю жизнь прослужившему в тюрьмах, доводилось уже провожать освобожденных к выходу. Все они, переступая тюремный порог, с лихорадочным нетерпением, как-то боязливо оглядывались кругом, словно не веря, что могут самостоятельно идти куда хотят, и спешили побыстрее уйти прочь.
Этот же вел себя иначе — одурел, что ль, от радости? Шел по коридорам медленно, нехотя, на крыльце и вовсе остановился, впал в оцепенение. Надзиратель тронул его за локоть, отчего тот вздрогнул, снова показал ему, куда идти, и человек послушно пошел через мощенную булыжником площадь к проходной будке. Тюремщик отметил, что идет он неуверенно, как пьяный.
Выйдя из ворот Петропавловской крепости, Думанов было остановился, с недоумением поглядел на незнакомую улицу и, сделав усилие над собой, пошел вперед мимо садика, вышел на широкий проспект, упиравшийся в мост через Неву. Он не знал, куда ему идти, и механически двинулся через мост.
Стоял погожий майский день. Солнце ощутимо припекало, щедро бросало мириады бликов на поверхность реки, сверкало в золоте шпилей и куполов, отсвечивало в стеклах окон.
Но Думанов не видел ничего этого. Он машинально переставлял ноги, натыкался на прохожих, ловил, как сквозь сон, их сердитые возгласы. В правом виске билась, пульсировала жилка, сердце тупо ныло. То, что он услышал всего полчаса назад, навалилось на его сознание непосильной ношей, заполнило все его существо чувством страшной, непоправимой беды. Мысли беспорядочно метались, жилка на виске своим тиком мешала остановить их бег.
Он пересек мост, не глядя по сторонам, ступил на мостовую набережной и, сделав всего лишь шаг вперед, почувствовал удар сразу в плечо и в голову, швырнувший его в сторону. Он упал, ударившись затылком о мостовую. Словно пронизала глаза вспышка света, и навалилась беспросветная темнота.
Открыв глаза, Думанов увидел склонившееся над ним бледное лицо, потом совсем рядом со своим виском чьи-то сапоги. Попытался поднять голову, но перед ним все поплыло. Поддерживая под руки, ему помогли подняться. Он стоял среди незнакомых людей. Теперь до него стали долетать слова. Рослый кучер, стоявший рядом, горячо оправдывался перед городовым, доказывал, что прохожий «сам полез под колеса, верно, выпимши был». Городовой, повернувшись к Думанову, коротко спросил:
— В самом деле выпимши?
Думанов качнул было головой, но перед глазами все снова поплыло, к горлу подступила тошнота. Человек, крепко державший его под руку, сердито заговорил:
— Оставьте его в покое. Он совершенно трезв, и у него, по-видимому, сотрясение мозга. Я врач и настаиваю, чтобы пострадавшего немедленно доставили домой или в больницу.
Городовой заикнулся было, что надо составить протокол, но собравшаяся толпа в негодовании зашумела: нечего канцелярию разводить, когда человеку плохо. Тот же кучер предложил бесплатно отвезти пострадавшего, куда надо. Врач тихо спросил об этом же. Но вот куда надо, Думанов совсем не знал, однако краем сознания понял, что в больницу не надо. Неожиданно вспомнился адрес старика Краухова и попросил отвезти за Нарвскую заставу на Петергофское шоссе.