Чтение онлайн

— Вашблагродь!.. — громким шепотом сказал матрос. — Ради бога, не смотрите на меня, а то заметят… Сегодня устроили полундру… сходку, значит. Затеяли неладное. На корабле у нас уже…

Ганькин вдруг замолчал, и мичман, поворачиваясь, заметил, что мимо проходят трое матросов. Все они, как по команде, покосились на Ганькина. Тот, сделав вид, что шнурок уже завязан, торопливо пошел вслед за ними. Тирбах ошалело помотал головой, не в силах сразу осмыслить услышанное.

Для Ярускина вопроса «что делать?» уже не существовало. Надо довести все до конца уже нынешней ночью. Другой возможности просто не будет. Завтра уже наверняка станет поздно. И только сейчас еще можно рассчитывать на успех.

Он устроился на палубе точно так же, как сотни матросов. Погода стояла жаркая, за день стальной корпус корабля прогревался под солнцем так, что спать в душных кубриках становилось невмоготу, и Небольсин разрешал нижним чинам во время жары спать на верхней палубе. На ночь матросы расстилали свои подвесные парусиновые койки на палубе. Старший офицер сказал как-то командиру, что от этого корабль становится похож на цыганский табор, и ничего бы с матросами не случилось, если бы они спали по-прежнему в кубриках, но Небольсин проявил твердость, хорошо понимая, что невыспавшиеся нижние чины будут хуже нести службу.

Труба горниста уже протрубила сигнал отбоя, и теперь матросы лежали на своих местах вдоль бортов, прижатые друг к другу. Обычно намаявшиеся за день люди засыпали очень быстро после отбоя, но сейчас десяткам людей было не до сна, кто-то лежал молча, глядя в белесое летнее небо, на котором почти не различить было размытых звезд, кто-то делал вид, что спит, а иные тихо перешептывались.

Поближе к назначенному часу по одному они спустятся вниз, словно по нужде, а в действительности, чтобы блокировать офицерские каюты. Там к ним присоединится и часть матросов, оставшихся ночевать в кубриках. Многие перед сном уже успели заглянуть в тайники и припрятать на себе стамески, напильники, самодельные ножи. Ломики и топоры пока еще лежали в укромных местах.

Совсем немного времени оставалось до того момента, когда разлетится над палубой пронзительный свист, взметнется на ноги яростная матросская толпа, сомнет вахтенных, обезоружит их и с грохотом затопит палубы и отсеки корабля. Полетят сорванные ломами замки от помещений, где спрятаны боевые винтовки, и тогда уже не страшны будут матросам офицерские револьверы…

Но пока на верхней палубе было спокойно. Лишь корабельные склянки нарушали тишину.

Тихо было и внизу — на броневой и жилой палубах, в машинном отделении, в трюмах, в кубриках и за переборками офицерских кают. Давящее безмолвие чувствовалось и там, где был расположен пост № 3. Здесь, у входа в командирский отсек, находился металлический денежный сейф и шкаф с секретными документами. Спиною к ним и лицом к расходившимся от помещения левому и правому командирским коридорам стоял часовой с винтовкой.

В эту ночь часовым на посту № 3 был матрос 2-й статьи Сергей Краухов. И именно от него во многом зависело в эту ночь, куда повернут события в первые минуты выступления. К этому помещению примыкают коридоры, в которые выходят двери офицерских кают. Имея в руках винтовку с боевыми патронами, он должен будет прикрыть огнем первую группу восставших, которая ворвется сюда в назначенный миг.

Когда Сергей заступал на пост, еще не все офицеры разошлись по каютам. В течение часа несколько человек, возвращавшихся к себе, проходили близко от него, и в эти моменты он застывал как изваяние. Но когда удалялись, позволял себе расслабиться, вытереть платком пот с лица.

Стоять на посту в этом месте, где спертый воздух словно давил на грудь, туманил сознание и клонил в тяжелую дрему, всегда было для матросов сущей мукой. Назначение сюда расценивалось почти как наказание. Но на этот раз Сергей, услышав, что его направляют на пост № 3, был обрадован донельзя — теперь уж, хочешь не хочешь, он окажется в самой гуще событий, и пусть его товарищи будут в полной уверенности — он не подведет!

Рассказав Ярускину о предстоящем дежурстве, Сергей предложил включить вместо себя в боевую пятерку недавно прибывшего на корабль матроса Дыбенко. Парень заслуживает доверия, наверняка будет драться не щадя себя. Ярускин сказал, что подумает, и на этом они расстались.

Теперь Сергею оставалось только ждать назначенного срока. Все остальное от него уже не зависело. Пожалуй, еще ни разу в жизни время не тянулось для него так мучительно медленно. Получасовой промежуток между боем очередных склянок, звон которых глухо доносился сюда с верхней палубы, казался вечностью. Они должны пробить еще пять раз — и заполыхает на корабле огонь…

Миштовт сидел в своей каюте, просматривая список нижних чинов корабля. Сверяясь время от времени с листочком бумаги, лежащим сбоку, он аккуратно, без нажима ставил карандашом едва заметные кресты возле некоторых фамилий. Всего на листке были зафиксированы 23 нижних чина, за которыми с завтрашнего дня нужно установить наблюдение. Потом старший офицер стал подсчитывать, сколько из этих двадцати трех приходится на каждую роту. Интересно будет впоследствии обнародовать в кают-компании, кто именно из ротных командиров имел у себя под началом больше всего смутьянов. Можно себе представить, какая физиономия будет у этого «призера»… а «призером», похоже, быть Затурскому!

Он едва заметно усмехнулся, бросил карандаш на стол, потянулся за портсигаром. А все же прав был хлыщеватый ротмистр Шабельский, когда говорил, что хорошего агента никто заменить не может. Оказался же Ганькин подлинной находкой, сумел влезть в полное доверие к заговорщикам. Так и не заподозрили матросы его ни в чем. И вот теперь все нити в руках. Одно только вызывает беспокойство — неясен срок, установленный для выступления. Правда, теперь, когда главные зачинщики будут взяты под наблюдение, им не удастся использовать элемент внезапности. Все офицеры корабля предупреждены. Никаких крайностей уже не должно быть.

И все-таки надо было бы знать сроки. Очень надо! Если допустить дело хотя бы до выстрелов на корабле, то не миновать ответа. А впрочем… Всему офицерскому корпусу России известно, как реагировал государь император на сообщение о том, что служащие тюрьмы застрелили во время стихийного выступления многих заключенных. Он собственноручно начертал на докладе:

Так что, если даже не углядишь начала бунта, это еще не беда. Главное — задушить его решительной рукой. Тогда и высокое начальство гневаться не будет, совсем напротив.

«А что, если, — размышлял Миштовт, — внезапность даст мятежникам такое преимущество, что все наши превентивные меры окажутся бесполезными? Тогда повторение «Потемкина»?.. Ну, уж не дай бог такого!..»

…Однажды Миштовт, стоя у борта на полном ходу корабля и глядя вниз с пятисаженной высоты на обтекающую в сумасшедшей скорости пенистую и словно свитую в тугой жгут струю, вдруг представил себе, как он падает вниз и порыв ветра срывает с его губ и уносит вдаль последний крик. Ему стало страшно тогда. Все внутри запротестовало, ужаснулось от одной мысли о подобной возможности. А «Потемкин»?.. Не дай боже, чтобы тебя скрутили грубые безжалостные руки и швырнули вниз с борта в воду… А если мятежникам удастся напасть внезапно, может быть и такое. Вот почему незнание срока, оговоренного матросами, так волновало и тревожило его.

В полночь в дверь каюты старшего офицера послышался осторожный, едва слышный стук. Недоумевая, кто бы это мог быть в такой неурочный час, Миштовт отпер дверь и с изумлением увидел перед собой Ганькина, босого, одетого лишь в брюки и нательную полосатую рубаху. Старший офицер пропустил его в каюту, снова повернул ключ и, давясь от гнева, сказал:

— Да ты с ума сошел, скотина! Я тебе строго-настрого приказывал не появляться у меня в каюте! Ты почему здесь?

— Виноват, вашскородие! Истинный крест, виноват… Но только никак нельзя было не прийти. Я пытался было все сообщить через их благородие мичмана Тирбаха, да только мне несподручно на верхней палубе было. И матросы, подошедши, помешали. А теперь я вроде бы как по нужде койку оставил, а сам к вам…