Чтение онлайн

Диаспора будет сохранять свой размер при самых разных сочетаниях ее численности и темпа миграции. Например, предположим, что ежегодно тонганскую диаспору покидают 2 % ее членов. Если тонганская диаспора в Новой Зеландии насчитывает 30 тыс. человек, то значит ежегодно в ней появляется 600 вакансий. Таким образом, размер диаспоры не будет изменяться, если ежегодно из Тонга будет прибывать 600 мигрантов. Из этой связи между темпом абсорбции и числом иммигрантов вытекает одно простое следствие. Тонганская диаспора будет возрастать до тех пор, пока ее численность не превысит темп миграции в 50 раз.

Такое сочетание размера диаспоры и темпа миграции, при котором численность диаспоры не изменяется, дает нам кривую диаспоры. Как она выглядит? Во-первых, очевидно то, что при отсутствии какой-либо диаспоры и миграции размер диаспоры так и останется нулевым. Поэтому одним своим концом кривая диаспоры упирается в угол графика [17] . Слева от кривой диаспора будет слишком мала для того, чтобы числа вакансий, создаваемых абсорбцией, хватало для всех новоприбывших. Поэтому диаспора будет расти. Справа от кривой диаспора сокращается. Эти изменения, которые экономисты несколько напыщенно называют «динамикой», показаны на графике стрелками.

Итак, у нас есть картинка, показывающая, что миграция облегчается при наличии диаспоры и что диаспора растет за счет миграции и сокращается за счет абсорбции. Последним строительным блоком является зависимость темпа абсорбции от величины диаспоры. Чем крупнее диаспора, тем больше количество социальных контактов между ее членами и тем ниже будет темп ее абсорбции в основное общество. Темп абсорбции просто-напросто равен наклону кривой [18] . Чем медленнее происходит абсорбция, тем меньше наклон кривой, и потому по мере роста диаспоры кривая все сильнее приближается к горизонтали.

Опять же, если у вас хорошо развита интуиция, вам не понадобится модель, чтобы понять, как эти три разные силы взаимодействуют между собой. Однако при наличии модели все становится просто: мы можем предсказать и тот момент, когда темп миграции из Тонга в Новую Зеландию перестанет изменяться, и ту величину, которой в итоге достигнет размер тонганской диаспоры. Разумеется, наши предсказания будут зависеть от оценки того, как тонганская миграция зависит от размера диаспоры и как от нее же зависит темп тонганской абсорбции в новозеландское общество. Модель не может быть лучше чисел, лежащих в ее основе. Но она объясняет нам, как эти взаимосвязи сочетаются друг с другом.

Где находится точка равновесия, вы поймете при первом же взгляде на график: там, где линии пересекают друг друга. В этой точке тонганская миграция, стимулируемая миграцией, сравняется с темпом абсорбции, и величина диаспоры перестанет изменяться. При заданном разрыве в доходах темп миграции останется постоянным и тонганская диаспора не будет ни возрастать, ни сокращаться [19] .

Помимо того что в этой точке наблюдается состояние равновесия, общество будет приближаться к нему под воздействием неумолимой силы изменений. До тех пор пока миграция не происходит, в Новой Зеландии не будет никакой диаспоры, и потому миграция начинается в точке M. В результате диаспора растет. Но по мере ее роста миграция облегчается и, соответственно, ускоряется. Миграция и диаспора подпитывают друг друга, вместе двигаясь вдоль миграционной функции. Однако ускорение миграции и рост диаспоры не будут продолжаться бесконечно. Как только миграция ускорится настолько, что достигнет кривой диаспоры, изменения прекратятся. Диаспора увеличивается до тех пор, пока число вакансий, образовавшихся в результате абсорбции, не сравняется с числом прибывающих мигрантов. Поначалу миграция и диаспора взаимно ускоряют друг друга, но после того, как топливо выгорает, ситуация стабилизируется.

Нарисованная здесь картина миграции из Тонга в Новую Зеландию носит чисто гипотетический характер: мне неизвестна реальная форма ни миграционной функции, ни кривой диаспоры для двух этих стран, и сомневаюсь, чтобы она была вообще кому-либо известна. В том же духе гипотетического анализа видоизменим наш график, взяв пару стран, разрыв в доходах между которыми был значительно более широким. В поле нашего внимания находятся уже не Тонга и Новая Зеландия в XXI веке, а The Windrush – судно, в 1948 году доставившее первых мигрантов из Карибского бассейна в Великобританию. В тот момент, когда исчезли барьеры, установленные во время Второй мировой войны и Великой депрессии 1930-х годов, стимул к миграции был настолько велик, что размеры этой миграции намного превышали миграционный поток из Тонга в Новую Зеландию. Эта ситуация изображена на рис. 2.2. Мы видим, что функция миграции сдвинулась вверх: при любом заданном размере диаспоры миграция идет быстрее, чем в предыдущем случае. Казалось бы, ситуация изменилась несущественно, но мы приходим к принципиально иному итогу. В то время как в предыдущем случае миграционная функция и кривая диаспоры пересекались, теперь этого не происходит. Соответственно, равновесие отсутствует: миграция продолжает ускоряться, а диаспора продолжает увеличиваться.

Следует подчеркнуть, что тонганская миграция в Новую Зеландию и миграция в Великобританию из Карибского бассейна используются здесь лишь как абстрактные примеры, иллюстрирующие соответствующие процессы. Я не хочу сказать, что реальная миграция из Карибского бассейна в Великобританию не могла бы прийти к равновесию. Мы никогда не узнаем, как вела бы себя неограниченная миграция, поскольку в 1968 году британское правительство, обеспокоенное участившимися выступлениями против нарастающей иммиграции, ввело ограничения, призванные снизить ее темп.

Рис. 2.2. Миграция в Великобританию из Карибского бассейна в отсутствие ограничений

Однако реальная ценность модели заключается не в том, что она наглядно объясняет причины тех или иных явлений, а в возможности использовать ее для того, чтобы предсказать последствия гипотетических ситуаций, включая политические изменения. Ниже, в главах 5 и 12, эта модель станет нашей рабочей лошадкой при анализе миграционной политики. Такой подход позволит нам показать, что реактивная политика порой приносит больше вреда, чем пользы, и что в нашем распоряжении имеются более приемлемые альтернативы.

На какое-то время оставим в покое равновесие в первом смысле, то есть ту точку, в которой темп миграции стабилизируется. Равновесие во втором смысле, то есть прекращение чистого притока людей, может наступить лишь в случае устранения разрыва в доходах. Обрисованная мной система сводится к простому взаимодействию уровней и потоков: величины диаспоры, состоящей из бывших мигрантов, и притока новых мигрантов. Простые уровнево-потоковые модели широко применяются во всевозможных ситуациях. В типичных уровнево-потоковых системах, представляющих собой грубую аналогию миграции, – таких как система с перетеканием воды между двумя сообщающимися сосудами, в которых она первоначально стояла на разном уровне, – сам поток постепенно приводит к исчезновению разрыва: один сосуд наполняется, а другой осушается. В нашем контексте такая ситуация наблюдалась бы в том случае, если бы миграция влекла за собой снижение доходов в странах, принимающих ее, и рост доходов в странах-источниках. Простые экономические модели, использовавшиеся для предсказания огромных выгод, которые принесет с собой глобальная миграция, не учитывают никаких других факторов. Мигранты играют роль уравнителей: в отсутствие препятствий к перемещению миграция продолжается до тех пор, пока не выравняются доходы. В этот момент мигранты могут в какой-то мере ощутить себя одураченными: они ничего не добились, перебравшись на новое место жительства. Те, кто останется на родине, в итоге выиграют ровно столько же. Коренное население страны, принимающей мигрантов, окажется в проигрыше, но оно может утешать себя тем, что другие получили больше, чем оно потеряло. В качестве описания результатов миграции XIX века из Европы в Северную Америку или, если на то пошло, из Эрнсбаха в Брэдфорд, эта модель служит неплохим первым приближением [20] . В начальный период освоения Среднего Запада мелкие фермеры могли стать хозяевами более крупных земельных участков, чем те, которые у них были в Европе. По мере заселения Среднего Запада и снижения перенаселенности в Европе размеры земельных наделов в обоих регионах уравнивались. В конце концов фермер Шмидт из Германии стал жить не хуже, чем фермер Шмидт из Айовы. Но при анализе миграции из страны, упустившей возможности для процветания и создания современной передовой экономики, эта простая модель оказывается бесполезной. Современной миграцией движет стремление не к владению землей, а к экономической эффективности.

Как мы увидим в следующих главах, силы обратной связи между миграцией и доходом, как в странах, принимающих миграцию, так и в странах – источниках миграции, носят слабо выраженный и неоднозначный характер. Более того, несмотря на ускорение миграции, ее масштабы незначительны по сравнению с количеством рабочей силы и в родных странах мигрантов, и там, куда они направляются. Поэтому механизм обратной связи зависит от мелких изменений и порождает слабую ответную реакцию. Миграция из бедных стран в богатые едва ли существенно скажется на величине разрыва в доходах.

Таким образом, мы имеем ряд хорошо обоснованных фактов, из которых вытекают важные последствия. Первый из этих фактов – наличие абсурдно широкого разрыва в доходах между бедными и богатыми странами, который при нынешних процессах глобального экономического роста останется широким еще несколько десятилетий. Второй факт – миграция не способна существенно сократить этот разрыв из-за того, что механизмы обратной связи слишком слабы. Третий факт – по мере продолжения миграции в течение нескольких десятилетий продолжится рост диаспор. Таким образом, разрыв в доходах сохранится, а условия миграции будут облегчаться. Из этого вытекает, что миграцию из бедных стран в богатые ожидает ускорение. На протяжении предсказуемого будущего международная миграция не достигнет равновесия: на наших глазах складывается неравновесное состояние колоссальных масштабов.