Чтение онлайн

— Орел? — спросил Тимаков начальника колонии, и тот, плотнее сдвинув на груди накинутую на плечи полковничью шинель, со знанием дела пояснил:

— Перевоспитанию не поддается. Если б не демократия с ее новыми законами, я б уже давно его на взросляк выкинул. Ему ведь восемнадцать уже исполнилось…

— Сильно бузит?

— Да он сейчас за отказ от несения наряда по кухне сидит в одиночке!

— Родители есть?

— Не помню, — покраснел полковник.

Хорошо ориентирующийся в «Делах» Тимаков быстро отыскал справку-характеристику на парня.

— Смотри-ка! Из детдома! Грузевич! А имя, как у тебя, — Александр.

— А что за детдом? — с видом знатока спросил Санька.

— В Прокопьевске.

— Это не мой.

— Не имеет значения.

Через неделю «воронок» вывез из колонии-малолетки Александра Грузевича, но привез в колонию общего режима уже Александра Башлыкова…

— А как там мой двойник? — спросил Санька уже написавшего несколько строк Сотемского.

— Какой двойник?.. A-а, Грузевич! Рвет и мечет.

— Он еще в больнице? В этой… в психушке?

— Конечно. Если б мы его в малолетку вернули, зековский телефон сразу бы до Клыка дозвонился.

— Надо шефу сказать, чтоб освободили парня.

— Это еще за что?! Пусть свое досидит. Уже телефонограмму в больницу отправили.

Работающий на сейфе Сотемского радиоприемник, до этого что-то говоривший, о чем-то певший, какие-то мелодии игравший, но вроде бы и не существовавший, потому что ни слов, ни песен, ни музыки никто не слышал, вдруг сообщил вкрадчиво:

— Девятое место в последнем хит-параде заняла песня группы «Мышьяк» «Воробышек»…

И сразу Санька увидел, что кроме них в кабинете есть радиоприемник.

«Надо же! — удивился он про себя. — Аркаша такой «движок» запустил! Через неделю еще и на первое место поставят».

— Мягкая, лирическая песня, пронизанная нежностью к девушке, на которую никто не обращает внимания, пришлась по душе многим нашим слушателям, — приятным женским голосом сообщало радио. — Обратил на себя внимание и чистый голос певца. За последние годы мы уже так привыкли к хрипотце и мужицкой грубости голосов многих наших «звезд», что прозрачный юношеский тембр Александра Весенина на их фоне приятно порадовал слух…

Сотемский, уперев кулак в левое ухо и занавесив от Саньки чубом бумагу, нещадно скреб по ней гвоздем шариковой ручки. Если ему сунуть за ухо гусиное перо, он бы сразу сошел за летописца. Столько величия и скульптурной монументальности было в его напряженной фигуре. Радио он, скорее всего, не слышал. Во времена летописцев радио не было. В эту минуту Сотемский здорово оправдывал свое старомодное имя Мефодий.

А Саньке стало так грустно, что он даже сел. Если бы не голос дикторши, он бы рассказал Сотемскому, как его опоила снотворным Венера, как почти расколола, не найдя на груди какую-то татуировку, хотя начальник колонии вообще ничего не говорил о татуировках на теле Грузевича, рассказал бы о шустром Аркаше, о том, как из немых делаются поп-идолы. Он бы еще о многом рассказал, но плотный чуб Сотемского все раскачивался и раскачивался, и показалось, что Санька в кабинете сидит вообще один.

— «Вор-робышек! Вор-робышек! Не на-адо уходить», — незнакомым голосом запело радио.

Наверное, самое странное на нашей планете — это видеть себя со стороны, например по телевизору, и слышать себя со стороны, например по радио. Происходит отделение человека от человека. Ты и здесь, в комнате, и там, в телевизоре или радиоприемнике. А кто из вас настоящий, сам не знаешь. То ли не верить, что ты — там, то ли тому, что ты — тут.

Санька не поверил, что поет все-таки он. Голос был действительно приятным, грустным, но все-таки не его голосом. Оператор на пульте перестарался, чрезмерно очистив его. А может, сделай Санька погромче радио — и все бы изменилось, но ноги не хотели поднимать его.

От звона, оживившего телефон на столе, он вздрогнул. Такого звука в песне не было, и оттого она еще сильнее показалась чужой.

— Слушаю, — тихо ответил он трубке.

— Здорово. Это я — Андрей…

— A-а, здравствуй.

Чуб Сотемского все мел и мел по столу. Скоро там должна была появиться дырка.

— Тебя еще можно Санькой величать? Или…

— Можно.

— Аркадий тебя не нашел еще?

— Нет.

— Он передал, что не хочет с тобой работать.

Андрей мастерски обходил слова с буквой «з». Но причмокивания все равно выдавали его опухшие губы. Он будто бы целовал каждое слово. Возможно, он первым на Земле научился прощаться со словами. Что ни говори, а сказал — как потерял.

— Не хочет — и не надо.

— Я тоже так думаю. Ты пойми, Санька, какой бы ни был этот урод Солотовский, — нет, мимо этого «з» он пройти не смог, — это все равно одна мафия. Они все друг друга ненавидят, все готовы ножку подставить при первом же случае, но когда дело касается их корпоративности…

— Да понимаю я все. Я теперь для них — как прокаженный. Но я же не собирался «звездой» стать. Я был в служебной командировке. Оперативная разработка это называется…

— Так ты савясал? — с неизбывной грустью спросила трубка.

— Что-что?

— Ну, я имел в виду, уже не будешь петь?

— Поздно уже, — вздохнул Санька. — Мне — двадцать три…

— А Меладзе во сколько запел? — умудрился он выжать «з». — А Новиков?

— Это исключение из правил.

— Санька, ты — идиот! У тебя такой чистый голос! Роберти-но Лоретта в подметки тебе не годится!

— Не преувеличивай!

— Ты знаешь, зачем я тебе звоню?

Кажется, у него начало получаться «з», и он готов был употреблять только те слова, где есть эта буква. Точно так же ребенок, научившийся говорить «р», вставляет рычащую букву куда нужно и не нужно.

— Я создаю новую группу! — оглушил криком Андрей.

— Что?

— Ну, не то чтобы создаю, а как бы возрождаю. Уже без… без Роберта, — еле назвал он его. — Название старое — «Мышьяк». Директор — я. В группе — Виталик, Игорек, я и…

— А где ты соло-гитару найдешь? — не вставил ожидаемое «я» в паузу Санька.

— Это мои проблемы.

— Кстати, о Роберте. Ты знал, что у него такая же куртка, из коричневого крэка?

— Я же тебе как-то говорил, что мы втроем их покупали. Игорек свою действительно продал, а Роберт… Куртка исчезла после гибели Вовки. Продавать он ее не хотел. Или боялся. Оставил у Кошелева. Но еще раз одел. Когда ту женщину сбивали…

— Зачем?

— Они уже знали, что убийцу ищут по коричневой куртке…

— По двум курткам. Коричневой и черной вареной…

— Ерунда это все. Раз в меня вцепились, «сообщник» вам уже был не нужен. Если б я не сбежал…

— Мог бы и не драпать. Я и без того на Роберта и Кошелева вышел.

Трубка озадаченно помолчала. Трубка не верила. А верить нужно было. Уже почти не осталось тех, кто был достоин этого чувства.

— Без брехни? — откуда-то издалека, будто бы из глубин своей души спросил Андрей. — Честно, верил, что не я?