Чтение онлайн

Слова совершенно не подходили к счастью на лицах вальсирующих. Слова обманывали, но зал понял это по-своему. Зал решил, что песня — правда, что танец действительно разлучил когда-то светловолосого парня и чернявую загорелую девушку, но они снова нашли свою любовь, они победили злой танец. И зал вскочил. Вскочила женская душа зала.

А он не видел этого. Ему до боли в висках хотелось поцеловать Машу, но музыка накатывала и накатывала волнами, а он должен был швырять в эти волны слова, чтобы они плыли и плыли над головами зрителей.

Когда все стихло, они стояли боком к залу. Санька должен был повернуться лицом к жюри и хотя бы изобразить поклон. Он не повернулся. Он обнял Машу и припал к ее теплым и влажным губам. И зал рухнул. Ни у одного землетрясения не мог быть громче звук, чем у рева зала.

А в уши вонзилась мелодия следующей песни, о роллерах. Он прервал поцелуй и тихо произнес:

— Извини, Машенька, пять минут… Я занят. Я освобожусь через пять минут.

Маша побежала за кулисы, а на сцену мимо нее с визгом и свистом вкатили роллеры. В этот вечер они были одеты в безупречное рванье. Самый металлический член жюри поневоле уперся ладонями в подлокотники и приподнял себя над сиденьем.

За спиной у Саньки грянула смесь рока и техно. Оттолкнувшись, он сделал переворот в воздухе, сделал так, как учили в секции акробатики еще в школе милиции, с грохотом приземлился на пол, подняв пыль, и не хуже солиста «Металлики» заорал:

— «Дай жизни, ро-оллер!.. Дай скорость, ро-оллер!.. Дай, дай, дай, ро-оллер!.. Дай, дай, дай, дай!..»

— Йе-а!.. Йо!.. Хей-йа!.. — пищали, орали, хрипели за спиной Саньки мальчишки, выкручивающие сальто на трамплине.

Мало кто из них умудрялся устоять на ногах после приземления, но залу, кажется, сами падения нравились больше песни.

— «Крути планету! Крути сквозь лето! Знай, роллер, э-это — твой звездный час!.. Ас! Ас!»

Больше двух куплетов они не успели придумать, и Санька по договоренности стал повторять первый, с удивлением ощущая, что зал тоже поет:

— «Дай жизни, ро-оллер!.. Дай скорость, ро-оллер!.. Дай, дай, дай, ро-оллер!.. Дай, дай, дай, дай!..»

Полнейшая чушь шла хитом. Никому не нужны были умные строчки и яркие образы. Три ноты, десять беспорядочных слов — и ты король эстрады!

Медленно затихая, музыка угасла, как умерла, но зал все еще прыгал. Под сценой толпились курносенькие загорелые девчонки и пытались дотянуться до санькиных джинсов. А сзади, в очередной раз упав, сбил Саньку с ног мальчишка с розовыми, не поддающимися загару ушами.

— Круто! — вместо «Извини» сказал он и ловко слизнул пот язычком с верхней губы.

ГАЛЕРЕЯ ПО ФАКСУ

В комнатке страсти улеглись быстро. Даже быстрее, чем можно было ожидать. Только теперь Санька понял, что испытывают фигуристы, когда ждут появления судейских оценок после выступления на льду. Здесь и страх, и горечь за ошибки, и опустошение, граничащее с полным безразличием к будущему.

— Если б я знала, я б тоже ролики захватила, — на ушко прошептала ему Маша. — Я тоже с трамплина могу сальто крутить…

Она сидела рядом с Санькой, и он упрямо грел ее тоненькие пальчики в своей ладони. У нее было самое перепуганное и самое напряженное лицо среди тех, кто остался в комнате. Эразм лежал на шести стульях сразу, выставив ступни в дырявых черных носках, и шевелил пальцами, будто перебирал ими струны. Очки-колеса на его лице смотрелись как на слепом. А шапочка лежала поверх скрещенных на груди рук. Если бы не пальцы ног, можно было подумать, что он умер и уже окунулся в черноту. Но в черноту окунулся только Виталий. Он спал, упав грудью на канцелярский стол, и листок со списком очередников финального тура вздрагивал у его ноздрей, когда он выдыхал уже отработанный во сне, уже ненужный газ. Альберт уехал в ресторан на трудовую вахту. Игорек, не стерпев, остался в зале смотреть трех оставшихся конкурентов, и только Андрей не знал, чем ему заняться. Ему и хотелось поглазеть на остальных, особенно на группу «Молчать», и не хотелось вконец расстраиваться. Выступление «Мышьяка» в финале Андрею не понравилось. Он любил дисциплину во всем. А три проигрыша в вальсе вместо одного, трюк со сбеганием со сцены, завывания, с которыми Санька гнал песню про роллеров, дурочки-курортницы, стягивающие с него джинсы, — ото всего этого веяло такой расхлябанностью, таким колхозом, что он еле сдержал гнев.

— Я того… покурю, — встав, с облегчением вышел он из комнаты.

— Разве Андрюха смолит? — спросил Эразм и пошевелил теперь уже пальцами рук.

— Вообще-то нет, — с сомнением ответил Санька.

Он уже так давно не был в Перевальном, что не знал толком, изменилось ли что-нибудь в жизни музыкантов. Если бы ему сказали, что Игорек покрасил волосы в черный цвет, под смолу, он бы поверил, потому что даже сейчас, после выступления, не мог наверняка сказать, какого они цвета.

— Добрый вечер, товарищи артисты, — появились в комнате гвардейские усы, и тут же воздух, прорвавшийся сквозь их заросли, заглушил рекордное посапывание Виталия по бумажке.

— Здравствуйте, товарищ майор, — поприветствовал Лучникова вставший Санька.

Пальчики Маши нехотя выпали из его ладони.

— Тебя можно? — загадочно спросил Лучников.

— Да-да, конечно, — обернулся Санька к Маше. — Я — на секундочку…

Они вышли в коридор, и здесь до Саньки долетел грустный голос Жозефины. Она пела про дюны, про соленый ветер Балтики, унесший любовь, пела с прибалтийской сухостью, даже безразличием к этой самой любви, унесенной ветром, и у Саньки потеплело в груди. В эту минуту он не поверил, что Жозефина составит им конкуренцию. Зал молчал. Зал тоже отвечал ей сухостью.

— Твои ребята из Москвы прислали факс, — старательно просопел сквозь усы Лучников, когда они отошли к краю коридора, где все двери в комнаты были закрыты.

Только сейчас Санька заметил у майора под мышкой папку из коричневого кожзаменителя. Она как будто появилась у него в руках лишь после упоминания о факсе.

— Ознакомься, значит, — отщелкнул он кнопку.

— С фотографиями? — удивился, увидев змеиную ленту факса, Санька.

— Там вначале сведения по тому парню из Подмосковья, что грозился убить Буйноса. Ну, отомстить за брата, — прогудел Лучников.

— Значит, колония общего режима, — прочел донесение Санька. — И до сих пор сидит…

— Да, за ограбление сидит. Колония — за Уралом.

— И не убегал?

— И не убегал…

— А это что за галерея? — расширил глаза Санька от гирлянды плохих черно-белых снимков на бумаге факса.

— Аппарат у нас не очень, — смущенно покомкал усы Лучников. — Да и связь сам знаешь какая. Да и расстояние от Москвы тоже не самое маленькое. Провинция, одним словом…

— А-а, понял!.. Это те, кто с Буйносом в тендере на проведение конкурса состязался! — обрадовался Санька.

— Да. Они, — подтвердил Лучников то, что подтверждать и не требовалось. — Только зачем он столько фотографий передал, я так и не понял…

— Идиот! — шлепнул себя по лбу Санька.

— Что? — посмотрел на его ладонь Лучников. — Комар?

— Полный идиот! Он же лысый!

— Кто лысый? — обернулся на всхлипывания Лучников.

По коридору шла отработавшая две финальные песни Жозефина. По пудре на ее впалых щеках текли крупные слезы, но лицо все равно оставалось сухим и бледным, как песок прибалтийских дюн под солнцем. Лысой она не была. На идиотку по внешнему виду тоже не тянула. Лучников пожал плечами, на которых игрушечно лежали майорские погончики.