Чтение онлайн

— Привет! — скалится.

— Чего надо?

— Не передумала?

— Отстань. Не до тебя, честное слово. — Оля попыталась захлопнуть дверь, но Игорек проворно вставил в щель модную туфлю. — Не торопись, красавица. Послушай внимательно. У меня теперь своя студия. Маленькая, но своя. Слышишь? У меня есть богатые заказчики. Нам с тобой теперь работать и работать. Деньги сами в руки идут, а ты кобенишься.

— Убери ногу, фотограф, — зло сказала Ольга. — Ну? А то я закричу на весь подъезд. Все знают, что я с бабушкой живу, сразу на помощь повыскакивают.

— А ты упрямая, — вздохнул Игорек. — Все знают, что ты с бабушкой живешь, но не все знают, чем ты в последнее время занимаешься. А я знаю. Потому что я, как ты верно заметила, фотограф. Профессионал. И мое оружие — фотоаппарат. Взгляни! — Он протянул в щель между дверью и косяком пачку черно-белых фотографий.

Ольга сразу увидела на верхнем снимке себя. Она бежала, и в руках у нее безвольно висел тяжелый бассет Фил. Изображение чуть смазано, зернисто, как это бывает при крупном увеличении, но вполне узнаваемо.

Кисть Игорька разжалась, и фотографии веером, друг за другом, посыпались на пол.

— Посмотри и подумай, — сказал Игорек, просунув полфизиономии в щель. — Ты умная девочка. Жду тебя завтра в студии. — Дверь захлопнулась.

Оля, не нагибаясь, осторожно носком правой ступни сдвинула верхнюю фотографию. Вот она садится в машину к Егору. А вот очень ясно, крупно и четко номер машины, над номером рука и бок Егора, идущего к дверям. А это опять она, крадущаяся к «мерсу» и тут же спешащая прочь с бассетом на поводке. Ай да фотограф! Ай да сукин сын!

Вечером звонила Егору — нет дома. Где это он шастает? Его ведь фотографии тоже касаются, а автомобили — это не собаки. И деньги другие. Вон, лимон вывалил, и хоть бы что. Придется потрошить его пачку, за лечение Джоя надо платить. Вот еще напасть! Здоровый веселый пес, и на тебе. Вторые сутки не ест, не пьет. Тоскует, что ли? По хозяину? Да ну, бред какой-то. Ни один кобель не тосковал, а этот вдруг, ростом с теленка, оказался таким хрупким. Ерунда!

Утром снова звонила Егору. Не ночевал дома. Голос у матери слегка встревожен. Не знает ли Оля, где Егор? Нет, Оля не знает и сама его ищет. Вот тебе и Егор! Фокусник. Куда это он пропал?

Накормила бабушку завтраком, благо продуктов навалом. Помня о прежних лихих временах, Оля набила холодильник и закрома, прекрасно понимая, что собаки — не выход из положения, что это временно, это пока везет. А что потом? Все мысли и едкие мыслишки о будущем Оля гнала прочь. Там видно будет.

В лечебнице, в строгом чистом кабинете ее встретил вчерашний старикан. Белоснежный халат и все тот же неприязненный взгляд. Как на лягушку смотрит. Никто на нее так не смотрел. Завистливо, восторженно, подобострастно, виновато, похотливо и откровенно раздевая, как фотограф Игорек, но брезгливо… Это что-то новое. Слишком стар он, наверно, поэтому. Однако Оля зябко повела плечами под препарирующим взглядом старичка.

— Садитесь, — бросил он, а сам ушел к окну. Посмотрел сквозь стекло на чистое утреннее небо, на зелень деревьев и развернулся.

Ольга села.

— Что с Джоем? — спросила она, чувствуя необъяснимую тревогу.

Старикан молчал, поблескивая стеклами очков. Тревога становилась все более тягостной. От его противного взгляда, верно.

— Что же вы молчите? — воскликнула, не выдержав молчания, Ольга.

Старикан двинулся мелкими шажками, сел за стол против нее, снял очки, потер переносицу и, не надевая очков, высоким неприятным голосом проскрипел:

— Он умер.

— Кто?

— Ваш сенбернар умер.

— Как?! — Оля оцепенела.

— Тихо, мирно, не подавая голоса и не открывая глаз. Грустно иногда вздыхая. Отказываясь от пищи. Не вставая и не меняя позы. Так и затих.

«Они у тебя умирать будут», — так сказал Егор.

— Но почему? Отчего он умер? Такой сильный, большой. Вы ведь брали анализы, да? А почему не лечили? Витамины ему надо было колоть. Я же вам заплатила!

— Я сделал все, что мог, — сухо сказал старичок и надел очки. Его увеличенные глаза вновь брезгливо смотрели на девочку. — Только я не могу лечить от любви, вернее, от тоски. От тоски по любимому существу. Нет таких лекарств, девочка. И витаминов таких нет. Медицина тут, к сожалению, бессильна.

— Врете вы все! — От растерянности Ольгу бросило в злость. — Собака умерла от любви. Что за глупости?. Кто вам поверит? И в диагнозе вы так не напишете: умер от любви. Смешнее ничего не придумали?

— Ошибаетесь. — Старикан был совершенно спокоен. — Именно так и напишу: умер от любви. От тоски. Оттого, что даже собачьему сердцу не прикажешь, кого любить. Оттого, что не обмануть его ни мясом, ни конфетами, ни фальшивой лаской. — Тут вдруг врач растерял свое спокойствие, вскочил, дрожащими руками сорвал очки, и так, стоя, держа очки в сухих ручках, выговорил с глубоким внутренним недоумением. — Впрочем, зачем я вам говорю все это? Бессмысленно. Напрасно. Вы теперь все чувства оцениваете в деньгах, и даже не в русских. Так удобнее. Так проще. Идите, девочка, идите. Справку возьмете у фельдшера на первом этаже. Или вы хотите взглянуть на Джоя?

Оля испуганно покачала головой.

— Правильно. Не хотите. Зачем. И забирать вы его тоже не станете. Нет? Нет. Вот и идите. Мне тяжело смотреть на вас.

— Почему? — еле слышно спросила Оля. Злость прошла, испарилась, осталось подавленное чувство вины, и тревога тлела, не погасла до конца.

— Почему? — Странный старикан водрузил очки и обрел свое презрительное спокойствие. — Потому что на месте вашего сенбернара вполне мог оказаться молодой человек. И, судя по вашему виду, еще окажется. И не один.

Ольга вспыхнула, выскочила за дверь, скатилась по лестнице и полной грудью вздохнула на улице. Чертов старикан! Кто окажется на месте сенбернара, тому туда и дорога, в конце концов. Хлюпики ей не нужны, пущай они сидят или лежат в том месте, которое им судьба уготовила. Так им и надо! Вот только денег потерянных жаль! За Джоя отвалили бы не скупясь, в этом она не сомневалась. Ну да ладно! Надо думать, что дальше делать. Фотографии. У этого слизняка фотографии. На них она и Егор. И собаки. И автомобили. Где же Егор? Автомобилист, елки-палки! Бросилась к автомату — гудки. Никто не берет трубку. Он не хлюпик, Егор, он далеко не хлюпик. Но он пропал. Уехал куда-нибудь? Не сказав ей? А почему он должен ей говорить? Она приняла его не очень приветливо в последний раз. Фотографии. Так. Сегодня он ждет ее в студии. И если она не придет… Ага. Вот, что ей нужно. Ей нужны негативы. Обязательно. Во что бы то ни стало. Ха-ха! И поэтому она придет. Прямо детектив получается. Что ж, вперед. Оля-ля! Значит, старый ты хмырь, смотреть на меня тяжело? А на мои снимки? А если чуть-чуть обнажиться? А если не чуть-чуть? Ольгу бросило в жар, она летела по улицам города, не обращая внимания на взгляды мужчин, бросаемые ей вслед. За такие снимки — кто знает? — может быть, ты первый, старый зануда, вывалишь бабки, а потом, высунув язык, будешь упиваться моим видом, спрятавшись в своем кабинете и опустив шторы. Тяжело ему, видишь ли…

Она уже спускалась мелкими бетонными ступеньками в полуподвал. Именно этот адрес — вон крупные цифры торчат на углу дома, именно здесь теперь обитает молодецкий разврат, и он, яркий представитель оного — юркий и хваткий паренек с цепкими глазками, которого зовут не иначе как Игорек. Ласково. Не Игорь, не Игореха, а вот так — Игорек. Почему? Почему его, парня с наглыми глазами, зовут ласково, почти нежно? И тогда почему то, чем он занимается, называется развратом? Ольга даже остановилась на последней ступеньке не столько для того, чтобы перевести дух, сколько вот от этой, для нее неожиданной, мысли. Почему называется развратом, если это красиво?