Чтение онлайн

— Господи, — сказал Мерсов вслух, — какая нескончаемая фраза! Так нельзя писать, читатель заснет, это безумие!

Но так оказался написан весь странный роман — его роман, «Вторжение в Элинор», на титульной странице значилась его фамилия, и вот еще странность: он действительно хотел иногда написать так, он подозревал в себе подобное чувственно-словесное извращение, подспудное желание душевной сложности; наверное, это общее свойство авторов, пишущих простым, понятным и доступным, но в то же время вполне литературным — профессиональным — языком. Простое хочет стать сложным, сложное хочет выглядеть простым.

Но такого он бы не написал, даже если бы очень захотел. Впрочем, несмотря на обилие длинных фраз, невнятных мыслей, будто рассчитанных на собственное умственное усилие читателей, пространных рассуждений о проблемах, до которых общество, по мнению Мерсова, еще не доросло, — несмотря на все очевидные для специалиста огрехи, роман завораживал, приковывал внимание и не отпускал до самой последней строчки, до слов «И шел он долго, а когда дошел, то понял, что умер, потому что место, куда привела его дорога, могло быть только Адом».

Элинор, куда стремился попасть главный герой по имени Ноэль, был не страной вовсе, как решил Мерсов после первых двух-трех страниц, и не вымышленным пространством идеи, и не улицей за поворотом, и не юношеской мечтой о несбывшемся. Элинор был… Нет, даже дочитав до конца, Мерсов не мог дать правильного определения, потому что ощущения его менялись от страницы к странице и представления об Элиноре менялись тоже по мере того, как приходила к Ноэлю настоящая любовь и уходила опять, и возвращалась через годы, чтобы вновь уйти, как ему каждый раз казалось, — навсегда.

Это был роман о любви, он был написан как роман о любви, но по сюжету «Вторжение в Элинор», как ни удивительно, было типичным триллером — с убийцами, политическими интригами, никак, вроде бы, не связанными с любовными томлениями Ноэля, но определявшими суть происходившего на многих страницах.

Мерсов читал текст, подписанный его именем, и завидовал лютой завистью — он знал собственные литературные возможности, им далеко было до уровня, продемонстрированного автором «Вторжения»… Кем?

Владимир Мерсов — стояло на титуле.

Что это могло означать? Некто, укравший в метро его дипломат, сделал это специально, чтобы подменить диск, — иначе, будучи в здравом уме, невозможно объяснить, каким образом возникло «Вторжение в Элинор», не им написанное, но только ему теперь принадлежавшее.

В конце концов, он заплатил за этот текст — пусть и символическую цену в тысячу рублей, но заплатил из собственного кармана. Купил рукопись — правда, он верил, что возвращает свою собственность, а получил…

Он и получил свою — разве роман подписан чужим, а не его, именем?

Зачем? И кто мог заранее знать, что в тот же день компьютер его окажется поражен вирусом, который уничтожит остальные копии злосчастного романа?

В жизни возможны, конечно, самые удивительные совпадения, но поверить в то, что случившееся было лишь цепью никем не контролируемых случайностей, Мерсов не мог.

Кому-то было очень нужно, чтобы именно он стал автором романа «Вторжение в Элинор». Кто-то тщательно продумал эту акцию и совершил ее с блеском, не оставив ни одной ниточки, за которую можно было бы потянуть.

Зачем?

Мерсов понял, что мысли его начали двигаться по замкнутому кругу, и заставил себя выключить компьютер, пока роман не заставил читать себя еще раз. В который? Третий или четвертый?

Странный роман. Притягательный, как запретный плод. Кислый, как недозрелое яблоко, вяжущий, как неспелая хурма, клейкий, как древесная смола… Оторваться невозможно.

Что скажут коллеги? Мерсов свихнулся, изменил жанру, возомнил себя Сартром, Кафкой или, на худой конец, Коэльо с Пересом-Реверте.

Это будут слова завистников, потому что никто из них не способен написать ничего подобного «Вторжению в Элинор». И Мерсов не способен тоже, но так уж получилось, такое выдалось стечение обстоятельств. Пусть это чья-то дьявольская задумка, но, черт возьми, если литературный скандал сам идет в руки, если все подстроено именно так, а не иначе, почему он должен сопротивляться и мучить себя вопросами, на которые все равно не найдет ответов?

И самое главное — не возвращать же Хрунову аванс, на самом деле! «Процесс пошел», — как говорил по иному, конечно, поводу бывший генеральный секретарь и первый президент бывшего Союза. Пошел издательский процесс, и пусть себе идет, не все в природе можно остановить. И не нужно…

Мерсов едва доплелся до кровати и уснул прежде, чем сумел откинуть покрывало. Ему снилась ночь, какой не могло существовать в природе, ночь придуманного им Эли-нора. Во сне он почему-то не сомневался в собственном авторстве, помнил о нем и с этой мыслью проснулся, когда солнце поливало своим светом стены — один из лучей рикошетом попал ему на лицо, и, открыв глаза, Мерсов подумал, что он не у себя дома, а в Элиноре.

«В моем Элиноре», — подумал он.

Почему он вчера сомневался в том, что способен написать такой роман?

* * *

Третью неделю Мерсов не находил себе места, по утрам занимался никчемной деятельностью — перечитывал написанное прежде, днем бродил по окрестным улицам, не уходя от дома слишком далеко; почему-то ему казалось, что он потеряется в городе, знакомом с молодости; улицы, по которым он тысячи раз ходил, выглядели чужими, он замечал то, что раньше не бросалось в глаза, и удивлялся этим открытиям — на Вавилова, где, по идее, ему был известен каждый камень и каждая выбоина в асфальте, Мерсов обнаружил вдруг небольшой садик во дворе за мрачно-зелеными металлическими воротами. Садик был чахлым, состоял из трех поникших лип и пыльного куста, но между деревьями стояла скамья с наполовину выломанным сиденьем, и здесь можно было приземлиться, смотреть на слепые стены окружавших двор домов и думать о чем-нибудь, может, даже о том, что раньше здесь была настоящая волшебная страна, описанная Уэллсом в рассказе «Дверь в стене», а потом мир изменился, изменились все его волшебные отражения, и маленькая зеленая дверь стала огромными темно-зелеными воротами, прекрасный сад обратился в куцую липовую аллею из трех деревьев, а запах волшебства выветрился вовсе, перебитый запахом гари, уличного смрада и обычного человеческого неверия.

Мерсов сидел на раскачивавшейся от малейшего движения скамье и размышлял о том, что станет делать, когда «Вторжение в Элинор» выйдет из печати и придется не только отвечать на недоуменные вопросы знакомых, коллег и поклонников, но еще и писать нечто новое, соответствующее, потому что другими станут не только чужие ожидания, но и его собственные.

Разве он сможет? Нет. Исключено. И не станет ли публикация «Элинора» концом его литературной карьеры?

По вечерам Мерсов приезжал к Маргарите, проводил с ней час-другой будто по обязанности, оба тяготились происходившим, понимали, что не осталось между ними ничего, кроме физического желания, простой природной потребности, да и это желание угасало стремительно, сменялось усталостью, и однажды Маргарита заявила, провожая Мер-сова до двери: