Чтение онлайн

— Видите комнату Хлупина? Вон она. Занавесок на окошке нету, сбоку тряпье серое висит. Видите?

— Ну, вижу. Полкомнаты вижу, дальше потемки.

— А нам все и не надо.

— Говори, что знаешь.

— Дело-то было когда? Месяца, небось, два назад, а может, побольше… Месяца, наверно, три, ага. Решила я спуститься не на лифте, значит, а по лестнице. Мало ли? Кошка чужая пролезла, гадит, вонь разводит. Пацанье водку пьет не на своей территории, есть такие… От сво-во подъезду в наш норовят. По стенкам хулюганють слова всякие, рисунки и на иностранном тоже. Может, бомж-ханыга ухитрился проскочить. Ну, спускаюсь тихонько — и слышу на одиннадцатом этаже голоса. Он грит: «Заходи, никого нет». А она: «Вдруг заметят?» А он: «Никто не узнает никогда. Заходи, Зин, я соскучился». И дверь-то: щёлк! Я, конечно, хлупинский голос сразу узнала. А потом и про вашу жену догадалася. Взбегаю к себе и, понятно, на кухню. Глянула вниз, к Хлупину: как на ладони. Стоят голубки, жмутся. Потом она отошла, потом снова явилась уже раздетая, а он в трусах. Ну, и пошли туды, в угол. От меня всего, конечно, не различишь. А всего и не надо — так ясно. Долго я стояла, аж ноги сомлели. Минут через сорок только и разошлись.

Слепаков слушал с мертвым лицом, губы у него побелели.

— Нашла, — прохрипел он, кашляя, чтобы восстановить способность произносить слова, но относя рассуждение к Зине и ее хахалю. — Ни кожи, ни рожи… Маленький, худущий, драный какой-то… Разве такое бывает?

— Не скажи, Всеволод Васильич, — неожиданно переходя на «ты» и очень доверительным тоном возразила, вернее, разъяснила консьержка. — Бабы нынешние капризны, чего им надо — сами не знают. Одной — чтоб высокий был, антиресный, видный, другой — чтоб богатый только. А третьей, главное, секс подавай. Такие вот, вроде Хлупина, шпунявые, костлявые и невидные, да зато, видать, в корень растут…

Слепакову стало стыдно, оскорбительно, гнусно. И стыдно не за себя, а за Зинаиду Гавриловну, миловидную, добродушную, культурную, опрятную, ухоженную. Такую милую, надежную, верную (в чем раньше не сомневался) свою жену.

— Если узнаю, что ты наврала, Кулькова, — твердым голосом отчеканил Слепаков, — уничтожу. В прямом смысле, так и знай.

Он засмеялся резким, нездоровым смехом. И сам как-то хищно заиграл всем телом, разминая суставы.

— А я тебе театр создам, — не пугаясь нисколько и глядя дерзко, сказала Тоня. — Гляди: дом напротив, третий подъезд. Там моя подруга живет. Днем ее не бывает. Возьму ключи у нее заранее, отдам тебе. Бинокли-то какой-нибудь нету? Есть? Пойдешь сам смотреть.

— Когда? — Слепаков страдал, как животное, которое нарочно травят, над которым издеваются. Что-то леденящее, непонятное самому себе просыпалось в нем. Дальше они (наш герой и консьержка) договаривались коротко, по-деловому.

— Скажешь жене, что пошел на работу, в свою… инс-пек…

— Инструктировать.

— Сообщишь мене. Я дам ключи от квартиры напротив. Биноклю не забудь, потом впечатления расскажешь. — Она засмеялась, не скрывая злобного торжества. — А то, ишь, понимают о себе: инструкторы, музыканты-оркестранты. На самом-то деле глянешь: та же шваль.

Расстроенный Слепаков ухватил все-таки исстрадавшимся слухом изменение в речевом строе консьержки Антонины Игнатьевны Кульковой. Будто заговорил кто-то другой — уверенный и надменный. Он тоже постарался изобразить спокойствие — и для нее, и для себя тоже. «Да что случилось? Тоже мне, трагедия! Не я первый, не я последний, ха-ха!»

Слепаков сказал:

— До встречи, Кулькова. Жди.

Выйдя на улицу, немедленно решил повидать жену. Он знал: у нее сегодня Салон. Сел на трамвай, проехал с четверть часа и еще полквартала прошлепал по мокрому скользкому тротуару. Вошел в просторный, выложенный по стенам смальтой, подъезд. Там сразу охранник — в элегантной форме с золотым аксельбантом, молодой, гладко зализанный на прямой пробор брюнет, фигура боксера-средневеса.

— Пропуск, — с презрением взглянув на потертый плащ и кепку пожилого гражданина, произнес он.

— У меня, видите ли, супруга тут у вас работает. В оркестре играет, — заискивающе промямлил чужим тенорком обычно басистый Слепаков. — Зинаида Гавриловна Слепакова, на аккордеоне. Вот мое удостоверение — карточка москвича. Пожалуйста. Мне нужно ей передать кое-что.

Охранник посмотрел недоверчиво на глянцевую карточку с указанием владельца, адресом и маленькой омерзительной фотографией, на которой благообразный Всеволод Васильевич выглядел каким-то спившимся мопсом с кровоподтеком под левым глазом.

— Не похож, — дернул щекой охранник, — на карточке волосы темные. А на вас другие. И что там за пятно?

— Родимое. Вывел у косметолога. А волосы поседели недавно от переживаний.

Слепаков иронизировал, конечно, смеялся с горечью сам над собой. Но красивый охранник серьезно покачал головой, достал мобильный телефон, сильными красивыми пальцами набрал номер.

— Ануш Артуровна? Пигачов. Тут какой-то старикан просит пустить в зал. У него жена, говорит, в оркестре. На аккордеоне. Что? Да, Слепаков. Документы в порядке. Идите, Слепаков, только тихо. У нас репетиция.

— Очень вам благодарен, господин охраняющий.

Слепаков поднялся по застланной ковром лестнице. В навершии ее стоял еще один страж: огромный, широколицый, как «толстяк» из пивной телерекламы, в шикарной черной тройке, с белоснежной грудью и синей бабочкой под тройным подбородком. Кивнул Всеволоду Васильевичу направо, тоже прошипел «тихо». Слепаков сделал испуганные глаза и на цыпочках пошел туда, откуда доносился стук, шарканье и усиленная до предельных децибелов, бешено-темпераментная музыка.

В большом круглом зале с зеркалами вместо стен чеканились бальные аргентинские движения. И женщины, и мужчины были поджарые, с гордыми шеями и будто накрашенными, исступленными глазами. То он (кавалер) ее крутанет и почти повалит навзничь, слегка поддержав под спину, то она (дама) от него с отвращением оттолкнется и лицо такое сделает: провалился бы ты, змей ползучий, поглубже в пекло или издох, будто пес подворотный, сил моих нет на тебя, урода, глядеть… А он, грудь колесом, лезет на нее без удержу напролом: не уйдешь, мол, никуда, крокодилица, все равно я тебя хоть застреленную, хоть отравленную, но… употреблю. Таковы, примерно, были непосредственные впечатления Слепакова при виде репетиции аргентинских танцев, интерпретированных для престижного Салона.

Между танцующими ходила тощенькая, в чем душа, старушенция. Вела себя очень шустро и властно, мерцая оранжевыми расклешенными брюками и блузкой навыпуск — черной, с золотыми диагоналями. В руках своих костлявых держала старушенция микрофон и орала в него громоподобно:

— Право!.. Лево!.. Вместе, вместе!.. Саша, о дилетант! Разве не чувствуешь, что отстаешь? Ида, клуша, тяни носок и сразу назад… Ложись под него, ложись! Вы что, медузы несчастные, ночную репетицию заработать хотите? Вот так, вот так! Лучше, уже лучше, болваны! — Еще она выкрикивала какие-то иностранные слова, но все мужчины и женщины в балетных тренировочных трико, по-видимому, прекрасно ее понимали и старались — аж кровь из носа.

Впрочем, все эти диковинные упражнения доходили до сознания Слепакова словно сквозь липкий желтоватый туман. Тем более и запах тут стоял — будто в конном манеже. Слепаков высмотрел узенькую эстрадку поодаль. На ней, усиленный микрофонами, яростно дербалызгал оркестр, состоявший из гитариста с голубовато-удушенным лицом вынутого из петли, скрипача, маленького и круглого, как колобок, со стояче-спиральными рыжими волосами, свирепого мускулистого ударника в одной фиолетовой безрукавке, машущего, скачущего и лупящего в свои барабаны; узнал наш бедный Всеволод Васильевич жмущуюся к стороночке, распаренную, встрепанную свою пышечку, симпатичную Зину, у которой вспотели от непосильной работы на аккордеоне не только лицо и подмышки, но даже словно бы и глаза, большие красивые ее, серые глаза.