Искупление
Шрифт:
Конь проржал во тьме, и Дмитрий вернулся к Боброку.
* * *
Остаток ночи Елизар Серебряник промыкался по полкам, растянувшимся по Куликову полю на невиданно большое расстояние - на целых семь, поди, верст! Он шагом направил коня мимо затухающих костров, мимо воев, уже знавших с вечера место свое на поле, а он все еще гадал, куда поставят их малую сторожевую сотню, и завидовал тем, кто сидел у костров, правил доспехи, готовил себя к рати, к смерти и тайно надеялся на жизнь.
– Елизаре!
Елизар присмотрелся и увидал в свете яркого костра среди простых дружинников Бренка. Костер горел за линией большого полка, за самой спиной передового, выдвинутого на самое жало завтрашнего татарского приступа. Бренок сидел в одной исподней рубахе и пришивал суровой ниткой деревянную застежку, длиной в палец, к верхней рубахе, чистой, вышитой по рукавам и подолу красными крестами.
– Премного о господе здравствуй, боярин Михайло!
– еще с седла поклонился Елизар и спрыгнул на землю, едва не наступив на доспехи и оружие Брейка, сваленные в кучу.
– Садись, Елизаре! Чего взыскался?
– Великого князя, - ответил Елизар и только тут понял, что причина, по которой он полночи искал Дмитрия, так мала и неважна, что говорить о ней стыдно. Подумаешь, лебеди пролетели! И без них теперь ясно, что Орда недалече.
– Он тамо, на поле, - кивнул Бренок во тьму.
– С чем ты прискакал?
Елизар ответил, стесняясь, но вокруг костра все рядные вой, десятники и сам Бренок серьезно приняли сообщение о спугнутых лебедях.
– Я доведу великому князю, а ты садись да сыру позобай, завтра некогда будет.
– Бренок подвинул Елизару завернутый в холстину сыр.
– А ты, Михайло, рубаху ладишь - долгу жизнь чуешь, знать!
– весело заметил Елизар.
Бренок ничего не ответил ему, лишь посмотрел в глаза долгим, печальным взором и стал прислушиваться к беседе у костра, прерванной появлением нового человека.
– ...и единому воину из полка серпуховского князя было ввечеру виденье предивное на небесах, - продолжал разговор десятник.
– Явилось облацо великое от востока, от Орды, а на облаце том ордынской мурза. От закатной же стороны явились два юноши светлы со мечами острыма и рекли тому мурзе: а кто повеле вам грабить отечество наше? И начали сечи его на части.
– А ввечеру Василей Капица да Семен Онтонов узрели во поле виденье чудное: набежало с востоку эфиоп превеликое множество и все ко княжему шатру, а тут и явись внезапну Петр-митрополит со жезлом златым и почал тех эфиоп жезлом прокалати и всех про-боде!
Елизар послушал его немного, но дольше оставаться у светлого и теплого костра ему душа не дозволяла. Надо было снова отправляться за Красный холм, туда, где ходили на рысях две сторожевые сотни - Мелика и Тютчева. Он поклонился за хлеб-соль и, уже подтягивая подпругу и поправляя седло, слышал, как Бренок внушал кому-то:
– Река Дон за спиною нашей - то победы знак. Так и в досельны годы Ярослав Великой победил презренна Святополка.
Обе сторожевые сотни Елизар нашел скоро, он услышал их по топоту копыт: сотни подошли вплотную к стану татар и теперь уносили ноги, потому что со страху передовые полки ордынского воинства пускали стрелами во тьму. Даже когда сотня русских отскакала далеко, стрелы все еще шоркали во тьме жарко и жадно, - ордынцы били для острастки.
Уже к утру, когда перевалили через Красный холм, Захарий Тютчев, слегка стеснив коня Елизара в сторону, сказал:
– Ты мне ровно брат родной... Сейчас рассветет и сдвинутся рати... Давай, Елизаре, простимся, да крест мой прими, а я твой надену...
Они сняли кресты и обменялись.
– Ты мне ровно брат родной, - повторил Захарий.
– Ты мне по сердцу пришелся еще в Орде, когда полонянку выкупали... Ежели со мною прилучится что, не забудь моих...
Они привстали в стргменах и крепко обнялись, трижды поцеловавшись в губы.
21
Тихим всплеском колокольного звона пришло утро восьмого сентября 1380 года. И текли те всплески от устья Непрядвы, от той походной часовня, что стояла позади левого крыла русских воинов. Крохотный колокол еле пробивал густой туман, облегший за ночь Непрядву, Дон и Куликово поле, и никому в то утро неведомо было, что колокол будит вокруг себя землю, коей на многие века суждено стать самой большой могилой на Руси.,
Крупная, погожая роса приклонила и обелила осенние травы. Щиты, латы, шлемы воинов - все было омыто росой, и сами они освежались ею, надевали последние, чистые, смертные рубахи, уже не таясь друг от друга, открыто приемля скоро грядущую смерть. Там, в утренних сторожах, в передовом полку, - там еще с вечера обрядились в эти рубахи и ждали в любую минуту, в любой час супостатов, а тут есть еще этот последний час, принадлежащий воину, его душе.
В каждом полку были священники - те, что повелением митрополита Киприана, призванного Дмитрием на Москву (пришлось позвать!), были посланы с воинством из Москвы, те, что своею волею - кто дорогой, кто приехал из других городов - пристали к полкам, кто был взят самими боярами как теремные духовники... И вот всколыхнулись над полем хоругви и началась утреня. Громадное поле наполнилось пением разнобойным, но ладным. Где только-только запевали протяжный ирмос, а в большом полку, где тяжело обвисло великокняжеское знамя на безветрии привосходном, уже слышен был кондак канона...
После заутрени Дмитрий надел шлем и всю наплечную приволоку кольчугу, латы. Иван Уда туго застегнул на спине ремни и накинул багровое великокняжеское корзно. Меч Дмитрий прицепил сам, как ему было удобнее. Бренок подал щит темно-коричневый, бычьей кожи, надежно оправленный широким железным обручем, крашенным суриком. Бренок помог сесть юнязю и сам проворно вскочил в седло. Буланый жеребец великого князя косился ria черного, что был под мечником. Дмитрий никого не ждал в сопровождающие: все были при полках, а Боброк и Серпуховской еще задолго до рассвета увели свой грозный полк за дубраву, на левом крыле войск. Туда сокрылась часть московской дружины, полк серпуховский и основная ударная сила - тверская дружина под началом Ивана Холмского, племянника Михаила Тверского, туда же, за дубраву, поставил Боброк и дружину князя Василия Кашинского. Немалая притаилась сила, но отрадней всего, что вся она, из разных княжеств, сошлась под единым знаменем. В прежние годы дед его Иван Калита, а потом и отец только в мечтах да во сне могли видеть такое...
У Красного холма, уже оттесненная надзинувшейся татарской ратью, еще ходила на рысях сторожевая сотня Тупика, сменившая Мелика и Тютчева. Ночной дозор довел, что под утро татарские конники близко подбирались к нашим. Бренок выкликал из передового полка Тютчева, и тот подтвердил:
– Истинно, княже: еще в сутеми кралися нукеры там и там, - он махнул рукой на правый край и левый.
– Нюхать норовило агарянское племя - лазейку для конников шукали, вестимо!
Дмитрий тронул коня на полки правой руки. Тютчев правильно рассудил: Мамай в последний раз погслал разведку, дабы отыскать незащищенное или слабое место для стремительного и всегда смертельного прорыва и охвата своей конницей полков врага. Однако Дмитрию казалось, что обойти справа татары не могут, недаром они с Боброком выбрали это место, там мешает разгону конницы речка Нижний Дубяк с оврагом и частая дубрава. У Мамая тут один план - проломить оборону, изрубить отступающих (это они любят!) и выйти за спину большого полка, и тогда это ядро в сорок тысяч треснет.
– Братия моя возлюбленная!
– обратился Дмитрий к полку правой руки. Как бы вам ни было тяжко, а стоять надобно! Сдвинетесь с места - смерти не минете, а пропустите конников Мамая, нам там не устоять...
Тут начальствовали бояэин Федор Грунка и два князя, два Андрея и оба Федоровичи - Стародубский и вот уж восемь лет близкий сердцу князь Андрей Ростовский. Как тогда, восемь лет назад, смело поехал он с Дмитрием в Орду, так и ныне одним из первых привел дружину свою, с готовностью стал над полком правой руки. Негусто их тут, негусто...