Искупление
Шрифт:
Но нукеры не желали оставаться без добычи. Один сорвал с Елизара черный пояс, и тотчас распустились монашеские одежки. Десятник протянул руку к груди Елизара и разорвал рубашку.
– Куны! Куны!
– радостно оскалился он, увидав на гайтане крохотный мешочек со шепотью мелкого серебра, и в тот же миг сорвал с шеи гайтан с серебром и крестом.
Завизжали нукеры. Один кинулся к ноге Елизара и стал снимать короткий, яловой кожи сапог. Второй Елизар стянул сам и бросил, как кость собакам. Нукеры успокоились, но не отъезжали. Потом десятник спросил:
– В Сарай Берке скажешь? Елизар подумал и правильно ответил:
– Нет. Бог вам простит, добрые кочевники...
– Дай клятву богу своему, что не скажешь про нас!
– Нет у меня сил на клятву..,
Поговорили о чем-то вполголоса, оглядываясь на русского монаха. Потом один из нукеров подъехал, велел подставить ладони и налил из меха воды. Елизар выпил и подставил ладони снова. Татарин зарычал и плюнул в протянутые руки.
– Теперь молись!
– крикнул десятник.
– Не могу, кочевник хороший, - ответил Елизар смиренно, но твердо.
– Зачем не можешь?
– У меня нет креста на шее, ты поял его. Десятник посопел, достал из кармана гайтан с крестом и мешочком и оторвал крест.
– Бери и молись!
Елизар вытянул из переметной сумы веревку, отслоил самую тонкую прядь, осучил покруче и навязал на нее крест.
– Господи, благослови и помилуй...
– прошептал он и несколько раз осенил себя крестом, приговаривая дальше со страстью:
– Разрази врагов моих! Раззнамени их во бранях великих и малых! Да сдохнут и эти десять супостатов моих!
Десятник крикнул что-то. Елизар понял, что он требует молиться с поклонами, и с удовольствием продолжал:
– Суди мя, господи, яко аз незлобою моею врагов смирил и, на тя уповая, не изнемог. Искуси мя, и исть тай мя, разожги утробу мою и сердце мое, со законо-преступн-ыми супротив поставь и помоги, господи, ненавидящих церковь твою во брани тяжкой преобороть... да сгинут нечестивы!
Десятник удовлетворенно крякнул, развернул коня и с визгом ускакал в степь. Остальные еще покрутились немного, высматривая, что бы сорвать еще с монаха, ничего не приметили больше и ускакали за своим начальником.
Утром о" достиг берега Волги. Место переправы ему указали многочисленные степные тропы, сливавшиеся в кривые дороги, полузаросшие выжженной ныне травой, все они наконец слились в одну большую, пробитую до глубокой пыли дорогу, лотком пробившую берег великой реки и вышедшую к простору ее, к отрадной прохладе. Противоположный берег скрывала предрассветная мгла и туман. Татарин у перевоза спал, и будить его не следовало, пока не подъедет кто-нибудь еще, а и подъедет, так подходить к перевозчику надобно с умом, коль нет денег. К полудню собрались попутчики в столицу Золотой Орды, но ум не помог Елизару. Не помог и сан монаха, и язык. Пришлось отдать седло и уздечку - все было добротной московской работы.
"Да подавись ты, нехристь! Не пропало б токмо бабино трепало..." подумал Елизар и не дыша ступил на настил весельного парома.
– Гайда! Гайда!
– кричали татары возчику, торопясь в свою роскошную столицу и совсем не обращая внимания на босого, распоясанного монаха с лошадью без седла.
Паром медленно сносило вправо, к дальнему загородному взвозу.
16
– А что мой гонец?
– Он допрежь того преставился, - перекрестился Елизар, и крест его повторил сарайский епископ Иван.
– Где настигли его вороги?
– Почитай, на самом порубежье ордынского поля. Стрела его нашла.
– Там, сыне, чаще всего шалит татарва. Там смерть христианина безответна... О, господи! Любомудр, пре-славен был делами своими, ко службе рачителен, как богу, так и князю.
– Старик повернул к Елизару иссохшее, но все еще румяное личико, страстно тряхнул белесой бороденкой и нежданно прослезился: - А ведь он повадкою и волосом с тобою был схож - исчермнарус [Исчермна-рус - рыжий].
Елизару это не понравилось, как если бы владыка предрекал ему похожую судьбу. Не-ет, он еще не живал на белом свете по-людски, и нечего хоронить его до-прежь смерти.
Они сидели в алтаре, доверясь только этому святому месту. Служба кончилась. Церковный сторож собирал свечные огарки и воск в старую, помятую медную лохань. Потом стало слышно, как гонит нищих с паперти, видимо, владыка опасался доводчиков ханских - своих, саранских жмыхов, выращенных на тутошних колобашках. А разговор был долгий и важный. Владыка поведал о Сарае, о хане и его эмирах, бегах, темниках - все, что удалось вызнать, и выходило так, что прямой угрозы московскому великому князю пока не видно.
– А бегов да эмиров Абдулка-хан распустил по дареным землям тарханным, - вслух размышлял епископ.
– А коли б назначен был у поганых курултай, почто отсылать?
– А ежели бы поганые поход готовили, сновали бы в степи нукеры многие, скликая кочевников, а нету того. Покойно кочуют аилы, колчаны в ставках висят запыле-ны, - поделился наблюдениями Елизар, поделился и тревогой: - А чего измыслит хан, встретя великого князя?
– Того никто не ведает, сыне. То ведомо сатане токмо.
– Встречать ли мне великого князя, отче?
– Надо ли? Помолись за него во храме, и станем уповать на господа нашего. Два дни назад прискакал из степи гонец к хану, рыбаки мои видели его на перевозе да слышали по воде, как молвил он про Сарыхожу-по-сла...
– Сарыхожу великий князь задарил!
– Волка, сыне, не накормишь: брюхо ненасытно старого добра не помнит...
– Старик покачал круглой, облысевшей головенкой и высказал то, что беспокоило его больше всего: - Ныне надобно не Сарыхожу бояться, не хана Абдулку, что по вся дни в гареме своем пребывает, а престрашного темника и властелина - Мамая треокаянного.
– Он в Сарае?
– Ждут. Вот-вот из Кафы [Кафа - ныне город Феодосия в Крыму] наедет со псами своими.
– По душу великого князя едет, - заметил Елизар скорбно.
– Никто, как господь...
– перекрестился епископ.
– А ехать тебе на тот берег и там великого князя встречать - того делать не надобно: судьбу не обойдешь... Боюсь, что на Москве научили нашего князя, что-де храни, мол, веру, не следуй обычаям поганым.
– Натакали, вестимо, - тотчас согласился Елизар, горькой улыбкой и голосом обвиняя советчиков московских, не знавших всей опасности неверного поведения в Орде.