Чтение онлайн

– Не мала, но вельми полна.

– Русь людьми размножилась, а дань остается прежней!

– Русь истаивает во бранях междоусобных...
– Дмитрий остановился-, пережидая гул в шатре.
– А обочь междоусобий со Рязанью да со Тверью Русь покою не ведает от литвы, от немец, да и другие русские княжества не единожды шли на Москву.

– Ты, Митя, немало тех княжеств под свою руку поял!

– То - воля божья! То - край безвыходен есть, понеже Москве стоять надобно.

– Тверь - не выше ли Москвы?

Понятно, куда клонил Мамай, но Дмитрий был готов и к этому.

– Для Орды Тверь - погибель во грядущих днях!

Всколыхнуло весь шатер, даже белое облако - гарем ханов с полураспущенными покрывалами на лицах - и то плеснуло белой пеной и замерло. Эмиры, беги, угланы левого и правого крыла, темники, тысячники и творцы власти гражданской - все едва удержались на местах своих.

– А ведомо ли князю Московскому, ныне сидящему на Володимерском столе русском, великокняжеском, что нет на белом срете народа такого и государства, коему небо судило сокрушить великий Улус Джучи?

– Не было такого народа и такого государства, только ведомо мне, что и несокрушимой щит крушат два :либо три меча, где един не берет...
– Стало очень тихо, и Дмитрий намеренно сделал остановку - пусть перетолмачит, окаянный.
– Ведомо ли двору ордынскому, что Тверь в союзе с Литвою? Вестимо ли, что Литва в союзе с княжеством Смоленским и не прочь ныне русские княжества соединить под рукой своею? Зимой минувшей союзники, названные мною, пришли под Москву и пожгли села и погосты, монастыри и деревни, пограбив и премного людей побив. А, не ровен час, падет Москва, то и Рязань сольется с теми союзниками и сама на Орду пойдет?

– Орда сметет их!

– Сметет! Сметет!
– грянул шатер в десятки глоток.

– Орда поставит на колени все эти княжества и государства - исполнит слово Батыево!
– продолжал Мамай.

– В "Сокровенном сказании" о том сказано!
– вставил великий хан по-татарски, и Дмитрий понял его, а Мамай кивнул Магомеду, как хорошему ученику.

– Правда ваша!
– ответил Дмитрий.
– Те народы, государства и княжества русские вы сметете, но и они тоже мыслят Орду смести...

– Не бывать тому! Не заплетай язык за хвост - голова отвалится! рявкнул Мамай, оскалясь.

– И с тем соглашусь: не бывать, покуда их числом мало, но ежели замыслят они сговориться с немцами и с прочими народами? А тех - без счета! Сам папа римский ту думу думает, страшась Орды, - ведомо ли то в Сарае?

Слова эти охолодили немного Мамая, хотя шатер еще потрясало от гнева. Великий темник приподнялся на локте и буркнул на свору. Притихли.

Мамай поднялся с ковра неожиданно легко и, как водится по-татарски, без помощи рук. Не глянув на хана, приблизился к Дмитрию развалистой, важной походкой, оставив за спиной богатый стол с питьем ч золотыми кубками и подарки Москвы для Сарая. Подошел он вплотную, пахнув на Дмитрия потом и духом недоваренного мяса. Глаза черные бритвой, резанули по глазам и покалывали чуть снизу в самые зрачки. Дмитрий выдержал этот взгляд, и Мамай отступил на шаг, подбоченясь и оглядывая московского князя. Потом вновь шагнул к нему и так громко, чтобы слышал толмач, спросил:

– А ведомо ли московскому князю, сколь светла голова его? Мудра она и хитроумна! Но светел и солнца клубок, да и тот ежедень в землю падает...

В углу шатра затрясся кам - загортанил что-то нехорошее, отчего поднялось было смятенье. Даже Дмитрий разобрал в его выкриках слова о светлом дне и вечном солнце над Ордой. Тут Мамай что-то буркнул - и все стихло. Он вновь отступил на шаг, вынул огневую саблю.

– На Руси, Мамай, со смертью свыклись...
– промолвил Дмитрий, побледнев.

Мамай поиграл саблей, покрасовался перед сильными людьми Орды и вдруг повернулся и ударил по восковому кругу. Крякнула стая. Защелкала языками, жалея. Мамай поддел концом сабли половину круга и подал Дмитрию.

– Добрый полумесяц, - сказал тот, возвращая Мамаю воск.
– Его на спицу да над дворцом поднять.

– Истает полумесяц.
– Мамай бросил воск в подарки и кинул саблю в ножны, полыхнувшие алмазами, и еще спросил: - А зачем тот воск привез?

– На свечи во дворец тот воск вельми добр!

– Не Орду ли хоронить собирается русский князь? А?

– Не о смерти думалось мне, сюда едучи.

– О чем?

– Думалось о живом.

– А думалось ли тебе, московский князь, что Орда тоже привыкла думать о живом... товаре?

Хорошо перевел толмач - гулом одобрения ответил шатер: о великом полоне напомнил Мамай, о великих подвигах предков, пощекотал самолюбие.

– Я захватил с собою и живой товар, - ответил на это Дмитрий. Он повернулся опять ко входу и снова крикнул: - Михайло! Давай клетки!

И снова оттеснили Бренка. Снова сгрызлись кашики, и вот уж двое понесли по клетке с соколами. Опять прошли меж огней, клетки, как и все подарки, окропили водой, ошаманили словами неведомыми и поставили на ковер. Удаляясь, кашики, не оборачивая спины к хану, семенили назад, вжав головы в плечи и глядя исподлобья, по-песьи.

– Се добрые соколы!
– повеселел Дмитрий.
– В птичьих и звериных ловах зело борзы.

Соколы были слабостью Мамая. Глаза его загорелись. Еще с детства он упивался соколиной охотой. В стремительном полете, в налете, в ударе и хватанье добычи было что-то от татарского воина-степняка - та же кровожадность, та же беспощадность к жертве, как учил великий Джучи...

– А добры ли они в полете? Не обманывает ли русский князь?

– Ежели сокол отпустит птицу, зайца или лису степную - за каждую тварь, ушедшую из когтей его, я дам табун коней!

– Не отпустит, княже!
– донесся голос Бренка, но сорвался: там налетели на мечника кашики, закрывая ему рот. Послышались удары.

Мамай крикнул - все успокоилось.

– Добро молвил московский князь... Я зову тебя на охоту. Завтра поутру!

Дмитрий поклонился, смяв бороду о грудь, и подумал: "Проносит тучу..."

– А за подарки твои...
– Мамай ухмыльнулся, и шатер ответил ему сдержанным смехом.
– За подарки испей нашего каракумыса [Каракумыс - черный кумыс].

– А нешто, Мамай, Орда оскудела? Нешто нету в ней медов сыченых аль бражных! Коль нету - пришлю!

– Медов нету!

– А нешто Орда промышленным людом, торговым, оскудела? Нешто купцы иноземные вин боле не везут в Сарай?

– Вина иноземного - море в Орде!

Мамай поднял руку и что-то каркнул через плечо. Подлетели служанки, скрытые до того за ханскими женами, ототкнули длинногорлые кувшины и стали наливать светлое фряжское вино в золотые чаши. Первую поднесли хану, вторую налили Мамаю, но тот отправил ее Дмитрию, а себе велел налить темно-коричневого, как старая дубленая кожа, кумыса. Он не стал дожидаться, когда разнесут всем чаши е вином, дождался только музыки, что грянула за шатром, и глотнул кумыса, осторожно, как дикий зверь на неизведанном еще водопое.