Чтение онлайн

Дань, резчик рогов, мог за день их разделать двенадцать туш, а лезвие ножа не затуплялось. Чем это объяснить? А тем, что нож его, куда б ни шел, где б ни рубил и чтобы он ни резал, разнимал, по общим линиям всей туши направлялся. А там, где кости и хрящи, он брал иль тяпку, иль топор. Но надобно сказать еще, что человеческий резон, и честь, и толща доброты – все это лезвие ножа в руках у властелинов наших, в то время как авторитет и власть, закон и суд – топор и тряпка. Теперь возьмем владетельных князей – они все вроде тех костей, хрящей: отбросить от себя топор и тряпку, а действовать лишь лезвием ножа, по-моему, то значит лишь идти на то, чтоб затупить его иль вовсе обломать. А почему не применяли их к тем мятежам на юге от Ху-ай иль к северу от Цзи? Там создалось такое положенье, что не пришлось, и все…

Я как-то раз когда-то проследил дела былые эти, и, в общем, так выходит, что все, кто посильней, бунтуют ранее других. Так, князь страны Хуайинь еще был князем в Чу; он был сильнее всех и взбунтовался первым. Хань Синь, на варваров-номадов опираясь, восстал затем. Гуань Гао получил поддержку в Чжао – и тоже начал бунтовать. Чэнь Си с отличными войсками восстал вослед, Пэн Юэ использовал Хуайнань – восстал и он. Лу Гуань был самый слабый – и он поэтому восстал совсем последним. Чаншаский князь имел всего дворов лишь тысяч двадцать и еще пять тысяч, за ним их числилось не много, но был он лучше всех других; по силам был он очень слаб, но был честнейшим среди всех. Не то чтоб только он отличен был особою натурой, но расстановка сил была уже такая.

Представим же себе, что в те былые дни и Фань, и Ли, и Цзян, и Гуань, забрав себе десятки городов, на царство сели бы тогда. Сегодня, правда, их уж нет, но ведь представить это можно. Затем, допустим, Синь, Юэ и им подобные вояки сидят еще среди князей. Они могли б сидеть средь них и жить до самых наших дней! Итак, выходит ведь, что для Страны под небом нашим в больших чертах нам можно знать, что для нее пригодно. Так, если захотеть, чтоб все царевичи, князья, покорно и лояльно нам служили, нет лучше, чем велеть им быть такими, как тот Чанша. Теперь, коль пожелать, чтоб дети феодалов Ваших не превратились в крошево из мяса, нет лучше, чем велеть им быть как Фань и Ли. А если пожелать, чтобы вообще в Стране под нашим небом царил лишь образцовый мир, нет средства лучше, чем как можно больше феодалов здесь насадить, но силы их ослабить. Когда их силы слабы станут, то ими будет Вам легко, как должно, с честью управлять. Ведь если государство слабо, то у него не будет зряшных мыслей; и надо вообще создать такую силу в Империи среди морей, которая б напоминала тело, что двигает своей рукой, рука же пальцем управляет, и ни один из них не отойдет от послушанья воле тела. Теперь, когда владетели-князья уж не дерзнут питать в себе желанья не те, которые должны бы, то все, как спицы в колесе, сплотятся вокруг Вас, себя Вам отдадут, вверяя Вам теперь, как Сыну неба, свою судьбу. Что это мир и есть, то понимают все, и даже маленькие люди из народа. Вот почему в Стране под нашим небом все будут понимать те светлые начала, которые угодно Вам развить. Нарежьте всем определенные куски земли, создайте им режим – и пусть из этих разных там и Ци, и Чу, и Чжао у Вас получится такое-то число несходных государств. Пусть сыновья и внуки князя Дао-хуэя, и князя Ю, и Юаня-князя – все по порядку получают удел земли наследственного рода. А земли кончились – на этом и предел. С другими вотчинами, вроде Янь, Лян и прочими древнейшими из них, – со всеми поступите точно так же. В тех случаях, когда удельных единиц довольно много, а сыновей и внуков маловато, основывают им особенный удел, создав его порядком лишь условным, в пустых словах, и предоставив всем на свет рождающимся детям, внукам их быть тех уделов господами. А земли рядовых князей пусть отчуждаются у них и конфискуются в казну для дома Хань, князья снимаются, им назначается совсем другое место, и там потомству их отводится удел, им компенсируя количество земли. Вершок земли – и человек на нем, а Сыну неба – никакой корысти. Ему, по-честному, лишь утвердить спокойствие и мир бы – и это все! Тогда вся Поднебесная узнает, что Вашему Величеству угодно быть честным и умеренным всегда.

Когда таким порядком вся земля получит установленный режим, то дети, внуки царской всей родни не будут сокрушаться мыслию о том, что им-де быть на троне не удастся. Тогда с их стороны, как подданных внизу, не будет возникать желанья бунтовать, у Вас же наверху необходимости не будет, чтоб их казнить. Тогда в Стране под нашим небом все будут знать, что Вы, Ваше Величество, гуманны и добры. Когда же установятся законы и нарушений их уже не будет, когда приказ пойдет, ему ж наперекор никто уж действовать не станет, то все подвохи Гуань Гао и Ли Цзи не смогут даже и родиться, а каверзы Чай Ци, Кай Чжана и других не будут в зародыше своем. Простой народ потянет на добро, чины империи, из тех, кто покрупнее, свою покорность Вашим начертаньям докажут все, и вот тогда вся Поднебесная узнает о нравственных, незыблемых устоях, для Вашего Величества священных. Тогда готовьте краснотелого младенца для власти над Поднебесною страной – в ней будет мир, поставьте Вы над нею того, кто все еще в чреве остается, пусть принимает всех в аудиенции лишь скинутый кафтан – не будет в Поднебесной смуты.

Для современников великий будет мир и устроенье, а в будущем потомстве Вас прославят как совершенномудрого царя. И вот одним лишь мановеньем пять завершений дел приложите к себе. Кого боитесь Вы, Величество, теперь, что долго так не делаете это?

По положенью дел сейчас в Стране под нашим небом она теперь больна разбухшими, как опухоль, частями. Когда голень моя разбухает, становится она как поясница, а палец – тот таким, ну прямо ляжка. И я не могу ни согнуть, ни разогнуть такие пальцы, как хотел бы. Когда вот так один или два пальца судорогой сводит, то я всем телом ощущаю неудобство и весь как есть настороже… И ежели сейчас же не лечить и этот случай упустить, то обязательно усилится болезнь и застареет. Потом зовите хоть Вянь Цяо, не сможет он покончить с ней. Да эта ведь болезнь сидит совсем не в опухолях только – нет, из-за нее еще больны конечности почти параличом. Ведь сын Юаня-князя – кузен царя, а нынешний правитель, ван – кузена сын. Сын князя Хуэя – он родитель – он сын племянника того. Выходит, что ближайшая родня порой удела не имеет, чтоб чувствовать себя довольной в Поднебесной, а дальняя родня – бывает с нею так, что власть себе она большую забирает и наседает с ней на Сына неба. Вот почему покорнейший слуга Ваш, государь, еще раз скажет так: не только опухоль болезненна сейчас, но и конечности, считай в параличе.

О чем же плакать и жалеть, как не об этаких болезнях?!

Когда сверхмудрый царь сидит вверху народа, народ не зябнет и не голодает, то дело здесь не в том, что царь пахать умеет и этим кормит свой народ иль что царица ткет и одевает свой народ. Нет, дело в том, что он откроет путь верный к благосостоянью. Вот почему при Яо и при Юе потоп был целых девять лет; при Тане засуха была и тоже длилась семь годов, а между тем в стране никто не был заброшен и не болел. Происходило это оттого, что накоплений было много, предупрежденье зла шло полным ходом, и давно уж. Теперь у нас, внутри морей, Страна вполне единой стала; обилием земли и жителей на ней не уступает Юю, Тану. Прибавим к этому еще, что нет ни засух, ни потопов – небесных бедствий многолетних. А между тем в своих запасах мы отстаем от древних лет. Как это так и почему? Дело в том, что земля обладает еще не использованной своей силой. Земля, что рождает хлеба, не запахана вся целиком, а запасы гористых и низменных мест не проявлены полной чредою, и бродячий наш в поисках пищи народ не ушел еще весь в земледельческий труд.

Когда беден народ, то рождаются подлость и низость. Бедность родится в нехватках; нехватки родятся тогда, когда люди не пашут. Когда же не пашут, то нет и зацепки на земле. А нет раз зацепки на земле, то все из деревни бегут и к дому, к семье уважения больше не знают. Народ стал что птица, что зверь. И будь то высокие стены, глубокие рвы, свирепый закон и тягчайшие кары – не могут они все равно стать удержем для населенья.

Подумаем ведь только, что холод берет от одежды, не требуя, чтобы все было легко и тепло; что голод от пищи берет, не требуя, чтоб все было и сладко и вкусно. Когда ж подбираются к телу и голод и холод, то тут человек уж не смотрит на совесть и стыд. Человек так устроен, что стоит в день ему раз или два лишь поесть, как голоден он; и если год целый не шьется одежда, то он уже зябнет. Представьте ж, что чрево голодное пищи своей не имеет, что кожа иззябшая не получает одежды. Тогда даже самая нежная мать не сможет сынка своего обеспечить. Как сможет тогда властительный князь народ свой считать своим? Разумный властитель, он знает, что это именно так. Поэтому он и старается, чтобы народ прилежал к земледелью и туту. Он снижает поборы и подать, расширяет запасы и скопы. Все это для того, чтоб наполнить амбары, сараи на случай и засух. Поэтому народ ему возможно взять в свое влиянье. Народ – это то, что верховным пасется, как стадо. Стремится он к выгоде так же, как воды, идущие вниз, во всех направленьях, не разбираясь.

Заметим, что жемчуг, и яшма, и золото, и серебро голодным не может их есть, а зябнущий их не наденет, а между тем люди ими все дорожат. Объяснить это надо лишь тем, что в ходу они только у высших.

Ведь какая ж это вещь! Легкая и мелкая, легко ее запрятать. В ладони помещается вполне, и можно с ней вокруг Страны среди морей объехать и не бояться с ней ни голода, ни холода. Она заставит служащего князю легко показать свою спину властителю. Народ же легко будет прочь уходить из деревни. Воров и грабителей есть чем привлечь, беглец-дезертир получит легкий достаток. Просо и рис, холст, шелк рождаются в нашей земле, растут в свое время, с земли собирает их сила людей; не могут они в один день быть готовы. Тяжесть в несколько даней-«камней» – их средний человек не одолеет; воспользоваться этим подлецу не так удобно. Но если хоть на день нельзя достать их, то голод и холод сейчас же настанут. Вот почему разумный государь на первом месте чтит все пять хлебов и ни во что не ценит золото и яшму.

Возьмем теперь крестьянскую семью в пять едоков. Из них не меньше двух в повинности идут. Они сумеют запахать всего лишь сотню му. Сбор с этой сотни му не будет больше ста «камней». Весной крестьянину пахать, летом полоть, осенью жать, а зимой сохранять, рубить топором валежник, дрова, ходить по делам в управленье узда, давать на повинность людей. Весной ему некуда деться от ветра и пыли, а летом ему тоже некуда деться от знойной жары; ему осенью некуда деться от хмурой погоды, дождей; зимою же некуда деться от стужи, жестоких морозов. Итак, средь этих времен года нет дня, чтоб он мог отдохнуть. Да к этому еще прибавить надо свои дела: то провожает он, то он встречает, то плачет вместе с кем-нибудь, хоронит, то навестить идет больного. Или берет он сироту, или растит свой молодняк, и все такое включено в его же времяпрепровожденье. Вот так страдает наш бедняк. А тут прибавятся еще на его голову напасти потопов разных и засух, свирепые наскоки от властей, жестокие терзания от них; и тут же все несвоевременные подати, поборы; приказ поутру, вечером – отмена. Когда есть что ему продать, он продает за полцены; коль нечего ему продать, тогда займет под увеличенный процент. И вот тогда бывает так, что он продаст свои поля, свой дом, своих детей и внуков – все для того, чтобы уплатить свои долги. А между тем вот вам купцы: те, кто из них побольше, покрупней, те деньги копят, в рост дают под очень крупные проценты; а те, кто меньше и слабее, сидят рядком, торгуют всем. У них в руках все замечательные вещи, с которыми они по рынку бродят целый день и пользуются тем, что в чем-нибудь есть острый недостаток, и продают втридорога тогда. Поэтому-то мужчины у них не пашут, не полют, а женщины их не работают в тутах, над пряжей они не сидят. В одежде своей они обязательно блещут, а в пище у них – все мясо да рис. У них никаких нет забот земледельца, но полностью все, что снимается с поля. В силу богатства, довольства они могут с князьями, графами дружить, влияньем своим превосходят все власти. Друг к другу льнут только, коль выгодно это. На тысячу ли гуляют надменно; их шапки и зонтики смотрят друг в друга. Едут в прочнейшем, стегают жирнейших, обуты в шелка, волочат атлас. Вот чем купец съедает, глотает совсем земледельца; вот почему земледелец струею бежит. Ныне закон презирает купца – глядь, а купец знатен, богат! Закон землероба держит в почете – глядь, землероб и беден и нищ! Выходит, что тот, кто толпой возвеличен, в презрении у государя, а тот, кто властями унижен, тот у закона в чести. Верхи и низы друг другу обратны, любовь-нелюбовь совсем разошлись… И вдруг теперь пожелать, чтоб страна богатела, закон чтоб был тверд! Нет, это не выйдет!

В нынешних наших делах нет лучше, как нам предоставить народу уйти в земледелие – только! И если хотим мы, чтоб весь наш народ ушел в земледелие сплошь, то дело за тем лишь, чтоб ценным осталось зерно. А путь к возвышенью зерна заключается в том, чтоб народу оставлено было зерном получать поощренье, зерном же и штрафы платить. И вот призываем китайский наш мир вносить все зерном губернаторам мест, чтоб этим себе чины добывать и этим свои погашать преступленья. Мы будем иметь положенье тогда, в котором богач получает чины, а бедный мужик – тот деньги получит: зерно обретает тогда большую подвижность-текучесть. И право, все те, кто смогут вносить все зерном, чтобы чин получить, все эти имеют, конечно, избыток. Если брать у того, кто в достатке, чтоб дать содержанье дворцу, то подати бедных людей можно сильно скостить. Это будет лишь значить, что мы отнимаем лишь там, где избыток, и тем отдаем, у кого недохваток. С каждым указом народу вольготней. То, что идет за народною волей, то, что полезно бывает народу, трояким я мыслю: во-первых, чтоб царь-государь имел все в полном достатке; второе, чтоб подать с народа снижалась; а третье, чтоб был поощряем его земледельческий труд. Теперь же велят, чтобы те, у кого в упряжке есть лошадь иль лошадь под верхом, избавлены были от трех рекрутов. А конь верховой, боевая телега – военное приспособленье, известное миру всему. Поэтому-то и снимаются с них три рекрута разом. Поученье бога-пахаря нам говорит: «Пусть будет из камня стена в десять сажен, бурлящие рвы на сотню шагов и сотни десятков тысяч носящих кольчугу солдат, но, если не будет зерна, удержаться не смогут они». Если так нам смотреть, то зерно – это важная царская вещь, основная забота правительств. Велите народу вносить все зерном, чтобы чины получать до пяти степеней больших магнатов и выше; и этим же рекруту дать одному свободу. Тогда это будет далеко отдела, в котором с отличием действуют всадник и конь.

Титул есть то, что во власти монарха: выходит из уст его, длится весь век. Ну а зерно – это то, что посеет народ: родится в земле и без всяких ущербов.

Меж тем получение титулов знатных, а также уход от заслуженной кары – вот то, чего люди отчаянно жаждут. Вам стоит велеть лишь людям вашего нашего мира, чтоб подать в зерне вносили они на границу – для чина иль для искупленья вины. Пройдет года три и не больше того, как зерна на заставах будет, конечно, много.