Чтение онлайн

Понятие, как результат, в своей концептивной форме только потому и определяется свободно от противоречия, что оно - момент, покой, но противоречие в нем есть, заключено в нем имплицитно, как его потенциальная энергия. Всякое раскрытие понятия в форму любого предложения синтетического типа есть эксплицирование противоречия. Если бы логические предложения, действительно, образовывались по отвлеченной формуле онтологического тожества: А есть А, их вовсе не было бы. Лишь, сами рассматриваемые как entia, предложения подчиняются этому закону: человек есть животное = человек есть животное. Но уже, как в таком, в предложении: человек есть животное, заключено противоречие, ибо человек не есть животное. Учение абстрактной логики о предложении, как включении, дела не меняет. Для тожества, по крайней мере, определяющего, нет необходимости в указании специфического различия. Но раз оно делается, то, не говоря уже о том, что его установление, отбор, есть как раз неопределенно (indefinitum) уводящий процесс, всякая условно допущенная остановка, - например, человек есть разумное животное, -не только вводит новое противоречие: человек есть не-разумное животное, но, с точки зрения принципов абстрактной логики, есть абсолютная непонятность. Почему, в самом деле, разумное животное есть все-таки животное, а не существо высшее, низшее, по сравнению с животным, или вообще вне животного сущее? Лишь в свете понимаемого смысла разумно оправдывается всякая пропозициональная экспликация понятия, и лишь в смысловом движении одинаково может быть оправдано и то, что человек есть червь, и то, что он - бог.

Предложение, как оно живет в стихии языка, не есть включение, не есть импликация, где обратная экспликация имела бы только вербальный или аналитический характер. Оно есть подлинная синтетическая эволюция, в строжайшем смысле слова evolutio - evolutio libri! Первая же форма предложения, самая простая и неразложимая на другие предложения, номинативное предложение, уже пригодна для такого рода эволюции, ибо обладает неопределенным запасом потенциальной смысловой энергии. Даже обозначение самого неясного «нечто» собственным именем (« — Адам!»), независимо от возможного и сознаваемого смысла имени («земной», «подобный» (?)), открывает собою начало смыслового потока (« - не-Ева», « - не-Каин», « - не-дерево» и тл.), поскольку оно вместе с называнием есть также выражение некоторого избирательного созерцания106. А поскольку можно согласиться, что в номинативном предложении запечатлевается и в субъекте (не только в предикате), в том или ином виде, репродукция (собственно, реког-ниция, воспризнание или узнавание, Erkennung)107, - хотя бы самый субъект не обозначался ни именем существительным, ни местоимением, - нужно согласиться, что простое на вид номинальное предложение, в действительности, есть уже система таковых, и, следовательно, заключает в себе уже целую толпу движущихся в различные стороны смыслов. И все это, с геометрически прогрессирующими коэффициентами, приходится варьировать и повторять о предложениях перцептивных, общих и прочих более сложных по построению и структуре, но, в конечном счете, непременно базирующихся на номинации.

С другой стороны, — и в этом диалектика самого предложения, начиная уже с его номинативной формы, - всякое предложение, вследствие своей сообщающей функции, есть предложение экспонибиль-ное108. Это видно из самого существа концептивной определяемое™

106 Зигварт X. (См.: Sigwart СИ. Logik. Bd. 1 3 Aufl. Tubingen, 1904. S. 67 - правильно указывает на приложимость уже к номинальному суждению (Benennungsurteil) критерия Аристотеля: .

107 Ср. Steinthal . Grammatik, Logik und Psychologie... S. 323 .

m Несмотря на чрезвычайно важное значение экспонибильных предложений и метода экспозиции для раскрытия истинной природы суждения и предложения, логики XIX и XX вв. удивительно как мало внимания уделяли этому понятию. Между тем у Канта понятие экспозиции играет видную роль (Kritik der reinen Vernunft. В. 756 ЛГ., cf. Logik. §§ 102-105). и у Фриза (System der Logik. 2. Aufl. 1819. S. 426 .) оно нашло уже очень интересную модификацию. Впрочем, у Канта есть расхождение между общим определением термина и применением самого приема экспозиции в Трансцендентальной Эстетике (В. S. 38 .). заставившее Файхингера (Kommentar... Bd. II. Stutgartt, 1881. S. 155) признать применение здесь термина «неподходящим». Файхингера смутило то обстоятельство, что Кант, определяя экспозицию как аналитическую дефиницию, на самом деле, как в метафизике, так и в трансцендентальной экспозиции (Erortcrung) пространства и времени, производит eine sachliche Untersuchung. Но в этом-то и проблема!
– Что касается экспонибильных суждений, то Кант определяет (Logik.

понятий, как родов и видов, и предложений, как включений вида в род. Если так называемые частные предложения абсрактной логики (типа «некоторые», «немногие», «только» и т.п.) признаются ею экспони-бнльными, то нужно признать и всякое ее общее утвердительное предложение таким же. Во-первых, по ее же правилам, предикат такого предложения квантифидируется как частное понятие, во-вторых, если логика допускает, что частное предложение - только неопределенно, и что прогресс знания заменяет эту неопределенность общностью (ср. Бозанкет: «некоторые паровозы...» = «все паровозы типа ...»), то и обратно - общность есть частность («все паровозы типа ...» = «некоторые паровозы серии А...»), что прямо следует из относительности понятий рода и вида. Наконец, экспонибильность уже всех без исключения предложений, включая и общеотрицательные, вытекает из признаваемых тою же логикою принципов конверсии и контрапозиции. Само собою ясно, что стоит только выйти из рамок этих стесняющих схем в живое слово и конкретное движение мысли, в свободное образование понятий, чтобы увидеть, как возможности экспонирования всякого предложения бесконечно расширяются, вбирая в себя всю, прежде всего, сферу так называемых непосредственных выводов, а затем простираясь и на сферу всех типов умозаключения научной методологии. Вопрос может идти только об открытии законов диалектического экспонирования предложений, законов, управляющих

§ 31) их как суждения, в которых содержится в скрытой форме утверждение и отрицание, причем утверждение высказывается явно, а отрицание - скрыто. Например, немногие люди - ученые: а) многие люди - неученые, Ь) некоторые люди - ученые. Нужно признать, что определение Канта - шире и интереснее, чем указания, которые можно встретить у новых лотков, относящих сюда преимущественно предложения с ограничивающими словечками «только», «разве только», «ни один... кто» и т.п., предложения с виду простые, но, в действительности, разрешающиеся в два и больше простых предложения (ср. столь несходных психологиста Зигварта - см.: Sigwart СИ. Logik. 3. Aufl. Tubingen, 1904. S. 286: и нео-схоластика Коффи - см.: Coffey Р. The Science of Logic. 1912. Vol. 1. Р. 198-200). На том основании, что экспонибильные суждения зависят от условий языка, по которым зараз выражается два суждения, Кант считал, что подлежащие экспонированию суждения относятся не к логике, а к грамматике. Однако, имея в виду, что экспонирование таких суждений делается с целью раскрытия неявных смыслов предложения, их, скорее, следует отнести, через герменевтику, » диалектику и в логическую теорию непосредственных выводов. Последнее, кстати, соответствует традиции средневековой логики, внимательно разрабатывавшей проблему cxponibilia и связывавшей ее с так называемыми consequentia. У средневековых же '«гиков, с Петра Испанского, определение экспонибильного предложения дает пра-h° находить во всяком предложении экспонибильность. Петр Испанский: Propositio eponibilis est propositio habens sensum obscurum expositione indigentem propter aliquod syncatcgorema in ea positum implicite vel explicite in aliqua dictione» Цит. по: Prantl С. ^eschichte der Logik.Lpz., 1867. В. III. S. 67 ff., cf. 152, 381 ff. etc; 1870. В. IV. S. 102, 177, 204, 208 f. etc). Но если оценивать значение слова с точки зрения его контекста, то "сякое слово можно рассматривать как синкатегорему.

соответствующими методами и приемами распределения смыслов, распространения их в сообщающем слове и подбора необходимых для целей сообщения словесно-логических средств.

Такими приемами для экспонибильных, respective, для всех пред-ложений и способов образования понятий, надо признать, - не исключая впрочем, и других приемов, - методы экспозиции. И таким образом они становятся в ряд не только с логическими приемами определения, деления, демонстрации и т.п., но оказываются и их наймами, в том же смысле, в каком мы назвали номинативные предложения первыми и также начальными. Экспозицию, в роли начального приема, можно рассматривать как своего рода процесс или образование логического определения, но только, конечно, это есть определение не через включение вида в род, а определение собственного места понятия в системе понятий, в контексте их, понимая систему как некоторое живое и развивающееся целое, и принимая, следовательно, что каждое «место» в нем также подвижно и разнозначно, в зависимости от движения и меняющихся требований контекста. Поскольку экспозиция есть метод определения понятий в их словесно-логической форме, она есть не что иное, как формальная база, коррелятом которой, или, может быть, точнее - не коррелятом, а необходимым комплементом которой, имея в виду «чистое» содержание (смысл), как такое, является интерпретация. Отношение между ними такое же, как между конципированием и пониманием, - mutatis mutandis, конечно, в том смысле, что экспозиция и интерпретация суть методы образования, диалектические, а не статические формулы, которые могут регистрировать и классифицировать только «результаты». Об этом свидетельствует существенная, - принципиальная, а не только эмпирическая, - неполнота каждого данного момента их, и столь же принципиальная возможность восполнения и нового движения. Интерпретация и экспозиция, кроме того, комплементарны еще в том смысле, что интерпретация истолковывает слово в его действительном контексте, тогда как экспозиция имеет в виду как бы всякий возможный контекст, т.е. некоторую имманентно связанную систему, из которой уже почерпается нужное слово-понятие для действительного контекста. Экспозиция понятий, как форма определения, - это настойчиво подчеркивает Кант109, — есть настоящий способ философского определения (в отличие от математического), и понятно, что мы встречаем его применение уже в самой начальной форме (номинативной) предложения. Как философский прием образования понятий, он существенно заложен в основе всякого научного метода, вообще всякого словесно-логического образования понятий.

т Kant /. Kritik der reinen Vernunn. В. S. 757.

Этот, заложенный в самой глубине понята , принципиальный базис его является тем цементирующим началом для всякого эмпирического слова-понятия, который мы вправе рассматривать как осуществление закона образования понятий, их формального, в их формальных особенностях, начала, или, формы их формирования, последней, безотносительной, внутренней формы или внутреннего закона. Невзирая на то, что последний не эмпиричен и устанавливается аналитически, он подлинно конкретен и синтетичен (именно потому он аналитически и раскрывается). Кант считал, что экспозиция, как аналитический прием определения данных понятий, не расширяет нашего знания. С этим едва ли можно согласиться, если не признавать кантовской предпосылки безусловного сенсуализма. Только наличие чувственной, хотя бы априорной (конструирование создаваемых математически понятий), интуиции является для него условием синтеза и познания. Но против Канта свидетельствует наличие интеллектуальной конципирующей и, комплементарной к ней, Интел лигибильной смысловой интуиции. Ни из чего не видно, чтобы мыслимое, как такое, было только аналитично. Напротив, оно именно как смысловое, со-мыслимое, существенно синтетично. И если приложить другой, кантовский же, критерий аналитического: принцип противоречия, то как раз мыслимое in concreto, в своем имманентном уже движении, должно тем более быть признано синтетическим, ибо, неся с собою и в себе противоречия, и раскрывая их самим движением своим, оно диалектически развертывает перед нами сами возможности, мало беспокоясь о том, в каком моменте это развертывание будет пресечено стеною принципа противоречия.

Что касается данности понятия, то это - данность лишь вопроса, его постановки, и, следовательно, некоторых условий его решения. В остальном это открытый путь для решения, достигаемый развитием всех возможностей, заложенных в данных условиях. По убеждению Канта, наконец, чистый разум не содержит в своем спекулятивном применении ни одного синтетического суждения непосредственно из понятий, в частности, рассудок создает надежные основоположения лишь косвенно из понятий, через отношение понятий к случайному, возможному опытуп0. При предпосылке кантовского сенсуализма, действительно, понятия без этого отношения пусты, а при предпосылке его идеализма - заполнить эту пустоту нечем: что бы ни создал его рассудок, все будет тою же пустотою. От этого отношение к опыту - только случайность, и для суждений разума - не прямой, а косвенный путь. Но если понятия сами по себе не пусты, а в них мыслится конкретный смысл, то в них же самих заложено и прямое

"° Kant I. Kritik dcr rcinen Msrnunn. . S. 764-765.

отношение к действительности, ибо на нее-то, как на предмет, и направлено ею же осмысленное понятие. Какие бы возможности ни открывались в смысле понятия, они не все случайны, как и обратно, значит, не все переходят в действительность, ибо не все отвечают ей.

Кант видел «нечто печальное и унизительное»111 в том, что суще-ствует антитетика чистого разума и что разум принужден вступать в спор с самим собою. Не знаю, печально ли, но что же унизительного? Ведь этот спор есть спор возможностей, и чтобы одной из них стать действительностью, надо победить не чем иным, как разумностью, ибо таков титул победителя в этом споре. Для кого же унизительно, что действительность - разумна, - разве только для побежденных, не-действительных? Вся разумность действительности -в том, что она такая, а не иная, и что на это есть основание. Но нигде не сказано, что разумность есть и благородство. Не переносит ли Кант в логику оценок морали?
– Только в романах любую возможность можно сделать разумною, в действительности разумна только та возможность, которая осуществилась и стала действительностью, ибо сама действительность есть разум того из возможных смыслов, который осуществлен. Осуществленная же действительность в самой себе заключает свой разум, как свое ratio, т.е. то, из чего уразумевается, почему она именно такая, а не иная. Это последнее уразумение и связывает непосредственно единым действительным смыслом понятие и предмет его. Диалектика возможностей, respective, возможных смыслов, есть непрерывный и систематический путь к восполнению неполноты каждого понятия, и этот процесс так же бесконечен, как бесконечна в своей полноте действительность. Прием экспозиции есть прием непрерывного и неуклонного воссоздания системы действительности через включение в нее каждого экспонируемого понятия в его надлежащем разумном месте, и в то же время - раскрытие собственного содержания понятия в систему, согласованную с системою «целого». Так диалектика понятия находит в действительности свое разумное оправдание, в точности соответствует действительности, и руководствуется, в последнем итоге, ее собственной идеей, реализация которой есть завершающая реализация самой действительности, как ее собственного в целом слова, т.е. культуры. Такая диалектика, - в отличие от платоновской диалектики гипостазируемой ( - , Parm. 136) идеи, в отличие от кантовских пустых (bloss) идей (nur eine Idee!), в отличие от гегелевской диалектики объективируемого понятия, - есть диалектика реальная, диалектика реализуемого культурного смысла, и может быть названа, имея в виду приемы

1,1 Kant /. Kritik der reinen Vfernunn. . S. 768.

образования элемента культуры — слово-понятия, диалектикою экспонирующею и интерпретирующею, или, обнимая задачи формальные и материальные в присущем им конкретном единстве, диалектикою герменевтическою112.

Некоторые выводы из определения внутренней формы

Итак, внутренняя словесно-логическая форма есть закон самого образования понятия, т.е. некоторого движения или развития, последовательную смену моментов которого мы называем диалектическою сменою, отображающею развитие самого смысла: его Wandlungen -преображения или даже пресуществления. Это - не схема и не формула, а прием, способ, метод формообразования слов-понятий. Если можно говорить о «внутренней форме», как об отношении внешней сигнификативной формы и предметной формы вещного содержания (выше, стр. 397), то это отношение также нужно понимать как движение, и жизнь внутренней формы надо понимать как развитие, осуществляющееся в способах соотнесения обоих терминов названного