Чтение онлайн

Чтобы верить, нужна отвага, способность идти на риск, готовность испытать даже боль и разочарование. Не может верить тот, для кого первостепенными жизненными условиями стали безопасность и стабильность положения; кто ушел в глухую оборону, где средствами безопасности ему служат дистанция и собственность, тот сам делает себя узником. Чтобы быть любимым и любить, нужна отвага, отвага решиться поставить определенные ценности выше всех остальных, а также отвага ради этих ценностей ставить на карту все.

Такая отвага не имеет ничего общего с той отвагой, какую известный фанфарон Муссолини провозгласил в своем лозунге «жить среди опасностей». Его разновидность отваги это отвага нигилизма. Она коренится в разрушительной установке по отношению к жизни, в готовности потерять жизнь из-за неспособности любить ее. Отвага отчаяния противоположна отваге любви так же, как вера во власть противоположна вере в жизнь.

В чем же состоит практикование веры и отваги? Практикой веры может быть вся жизнь — каждый ее момент. Веры требует воспитание ребенка; веры требует засыпание, веры требует любое новое дело. Но все мы привыкли, что у нас есть такая вера. У кого ее нет, тот страдает от вечной тревоги за своего ребенка или от бессонницы, или от неспособности к любой плодотворной работе; или становится подозрительным, воздерживаясь от сближения с кем бы то ни было, или ипохондриком, или неспособным спланировать будущее на дальнюю перспективу. Вера и отвага нужны, чтобы оставаться верными своему суждению о человеке, даже если общественное мнение или какие-то непредвиденные факты, казалось бы, противоречат этому суждению; вера и отвага нужны, чтобы оставаться верными своим убеждениям, даже если они непопулярны. Принимать трудности, поражения и горести жизни как испытания, преодоление которых делает нас более сильными, а не как несправедливую кару, которая не должна была нас постигнуть, — это тоже требует веры и отваги.

Практикование веры и отваги начинается с мелких подробностей каждодневной жизни. Первый шаг на этом пути — заметить, где и когда утрачивается вера, выявить оправдания, скрывающие эту утрату веры, осознать, какие поступки были трусливыми, и опять же, как эта трусость оправдывалась. Осознать, как каждая измена вере ослабляет, и как слабость ведет к новым изменам, и как это заводит в порочный круг. Далее придет понимание, что за осознаваемым страхом оказаться нелюбимым скрывается страх полюбить, обычно неосознаваемый. Любить значит довериться, не ожидая гарантий, отдаться полностью в надежде, что твоя любовь пробудит любовь в любимом человеке. Любовь это акт веры, и у кого мало веры, у того мало любви. Что еще сказать о практике веры? Пусть скажет кто-нибудь другой; будь я поэтом или проповедником, я бы попытался. Но так как я не поэт и не проповедник, то не стану даже пытаться более говорить о практике веры, но уверен, что всякий, кто действительно хочет, может научиться верить, как ребенок учится ходить.

Одну установку, необходимую для практикования искусства любви, которая прежде упоминалась лишь мельком, нужно рассмотреть подробнее, так как она является основной для практики любви. Это активность. Я уже говорил, что под активностью понимается не «делание чего-то», а внутренняя активность, плодотворное использование собственных сил. Любовь это активность; любя, я пребываю в состоянии постоянного активного интереса к любимому человеку, но не только к нему или к ней. Я не смогу активно относиться к любимому человеку, если я ленив, если я не пребываю в состоянии постоянной сознательности, внимательности, активности. Сон — единственная ситуация, допускающая неактивность; в состоянии бодрствования лености не должно быть места. В наше время огромное число людей находится в парадоксальной ситуации — они наполовину спят, когда бодрствуют, и наполовину бодрствуют, когда спят или хотят спать. Быть полностью бодрствующим это условие того, чтобы не скучать самому и не заставлять скучать других, — и, конечно же, не скучать и не быть скучным — это одно из главных условий любви. На протяжении всего дня активно мыслить и чувствовать, видеть и слышать, избегать внутренней лени, будь то в форме пассивности, или пустого времяпровождения, — это непременное условие для практикования искусства любви. Иллюзия — считать, что можно разделить жизнь таким образом, что она будет плодотворной в сфере любви, и неплодотворной во всех других сферах. Плодотворность не допускает такого разделения труда. Способность любить требует энергичности, бодрствования, повышенной жизнестойкости, которые могут быть результатом только плодотворной и активной ориентации во многих других сферах жизни. Если кто-то не плодотворен в других сферах, он не плодотворен и в любви.

Рассмотрение искусства любви не может ограничиться только личной сферой обретения и развития тех черт характера и установок, которые были описаны в этой главе. Оно неразрывно связано с социальной сферой. Если любить значит относиться с любовью ко всем, если любовь — это черта характера, то она должна обязательно присутствовать не только в отношении к своей семье и друзьям, но также и к тем, с кем вступаешь в контакт в своей работе, делах, профессиональной деятельности. Здесь нет «разделения труда» между любовью к своим и любовью к чужим. Напротив, условием существования первой является существование второй. Принять это всерьез — значит решительно изменить свои социальные отношения, отступив от общепринятых. Хотя произносится много лицемерных слов о религиозном идеале любви к ближнему, в действительности наши отношения определяются в лучшем случае принципом честности. Быть честным значит не обманывать и не хитрить при обмене товарами и услугами, а также при обмене чувствами. «Я даю тебе столько же, сколько ты даешь мне», как в области материальных благ, так и в любви, — вот преобладающая этическая максима капиталистического общества. Можно даже сказать, что развитие этики честности это своеобразный вклад капиталистического общества в сферу этики.

Причины этого — в самой природе капиталистического общества. В докапиталистических обществах обмен благами определялся или прямым принуждением, традицией, или личными узами любви и дружбы. При капитализме определяющим фактором является рыночный обмен. Имеем ли мы дело с рынком товаров, или с рынком труда, или с рынком услуг, каждый человек обменивает то, что у него есть для продажи, на то, что он хочет приобрести, по условиям рынка, не прибегая к силе или обману.

Этику честности легко спутать с этикой золотого правила. Максиму «делай другим то, что ты хотел бы, чтобы делали тебе» можно истолковать в смысле «будь честен в обмене с другими». Но на самом деле она была первоначально сформулирована в более популярной версии библейской максимы: «возлюби ближнего твоего, как самого себя». В действительности, иудейско-христианская норма братской любви совершенно отлична от этики честности. Она требует любить своего ближнего, то есть чувствовать ответственность за него и единство с ним, этика же честности требует чувствовать не ответственность и единство, а дистанцию и отделенность — это значит уважать права своего ближнего, а не любить его. Неслучайно, золотое правило стало сегодня самой популярной религиозной максимой; поскольку ее можно истолковать в смысле этики честности, она — единственная религиозная максима, которую каждый понимает и готов применять. Но практика любви должна начинаться с осознания различия между честностью и любовью.

Здесь, однако, возникает важный вопрос. Если вся наша социальная и экономическая структура основывается на том, что каждый ищет собственной выгоды, если она руководствуется принципом эгоизма, лишь смягченного этическим принципом честности, как можно заниматься бизнесом, как можно действовать в рамках существующего социального уклада — и в то же время любить? Разве любовь не предполагает отказа от всех мирских интересов и не требует разделить участь беднейших? Этот вопрос поднимали и давали на него решительный ответ христианские монахи и люди вроде Толстого, Альберта Швейцера и Симоны Вейль. Есть и такие [59] , кто считает принципиально несовместимыми любовь и нормальную мирскую жизнь в нашем обществе. Они приходят к выводу, что говорить о любви сегодня значит соучаствовать в общей лжи; они заявляют, что в сегодняшнем мире любить может только мученик или сумасшедший, а значит вести речь о любви это не что иное как проповедь. Такая очень почтенная точка зрения может легко послужить оправданию цинизма. А ее-то безотчетно и придерживается обычный человек, который думает: «хотел бы я быть хорошим христианином — но пришлось бы умереть с голоду, если б я воспринял это всерьез». Этот «радикализм» приводит к моральному нигилизму. И «радикальные мыслители», и обычный человек — это лишенные любви автоматы, и различие между ними лишь в том, что обычный человек не осознает этого, а «радикальный мыслитель» осознает и признает «историческую необходимость» этого.

Я убежден, что признание абсолютной несовместимости любви и «нормальной» жизни правильно только в абстрактном смысле. Принцип, лежащий в основе капиталистического общества, и принцип любви несовместимы. Но современное общество в своем конкретном проявлении представляет собой сложный феномен. Продавец бесполезного товара, например, не может исполнять свою экономическую функцию, не прибегая ко лжи, а квалифицированный рабочий, химик или физик — может. Так же и фермер, рабочий, учитель и представители многих других профессий могут пытаться любить, не прекращая своих экономических функций. Даже отдавая себе отчет в том, что принцип капитализма несовместим принципом любви, нужно признать, что «капитализм» так таковой является сложной и постоянно меняющейся структурой, все же допускающей значительную степень нонконформизма и личной свободы.

Однако сказанное мной не подразумевает, что мы можем ожидать, что существующая ныне социальная система будет продолжать свое существование бесконечно, и в то же время надеяться на осуществление идеала любви к своему ближнему. Люди, способные любить, при нынешней системе по необходимости составляют исключение; любовь является по необходимости маргинальным явлением в сегодняшнем западном обществе. Не столько потому, что многие профессии не допускают отношений любви, сколько потому, что дух общества, сосредоточившегося на производстве и жадном потреблении товаров, таков, что только нонконформист может успешно защититься от этого духа. Те, кто серьезно относятся к любви как единственному разумному ответу на проблему человеческого существования, должны придти к выводу о необходимости важных и радикальных перемен в нашей социальной структуре, если любви предстоит стать общественным, а не исключительно индивидуальным, маргинальным явлением. О направлении таких перемен можно сказать в рамках этой книги лишь вкратце [60] .

Наше общество управляется менеджерской бюрократией, профессиональными политиками; людям в массовом порядке внушают, что их цель и назначение — больше производить и больше потреблять. Все виды деятельности подчинены экономическим задачам, средства становятся целями; человек стал автоматом — хорошо накормленным, хорошо одетым, но без малейшего интереса к своим главным человеческим качествам и функциям. Если человек способен любить, он должен занять свое верховное положение. Экономическая машина должна служить ему, а не он ей. Он должен получить право участвовать в переживании, участвовать в работе, а не только, в лучшем случае, в прибылях. Общество должно быть организовано так, чтобы социальная, любящая природа человека не отделялась от его социального существования, а воссоединилась с ним. Если верно, как я пытался показать, что любовь это единственный здравый и удовлетворительный ответ на проблему человеческого существования, то любое общество, которое так или иначе исключает развитие любви, должно, в конце концов, погибнуть от того, что оно противоречит основным потребностям человеческой природы. Нет, говорить о любви — это не «проповедь», по той простой причине, что это значит говорить о высшей и истинной потребности каждого человеческого существа. То, что эта потребность скрыта, не означает, что ее не существует. Анализ природы любви раскрывает ее широко распространенное отсутствие сегодня и ведет к критике социальных условий, ответственных за это отсутствие. Вера в возможность любви как социального, а не только исключительно индивидуального явления, это разумная вера, основанная на понимании самой природы человека.