Чтение онлайн

Подобного пренебрежения к властям, конечно, не должно было существовать в принципе. И проповедники, и философы сходились в том, что все должны знать свое место и вести себя серьезно и смиренно, с должным почтением к тем, кто находится выше в утвержденной богом мировой иерархии. Мужчины выше женщин, взрослые выше детей, хозяева выше слуг, люди с независимым доходом выше иждивенцев, титулованные аристократы, расположенные в строгом порядке, выше простолюдинов, а Бог и его служители выше всех остальных. Каждый человек занимал свою определенную нишу в этой структуре, и она могла меняться, когда он из ребенка становился взрослым, а из одинокого – семейным. Брак делал положение человека более почетным, а старость и немощь ознаменовывали собою спад. Место человека в обществе постоянно менялось и получало новые определения от окружающих, напоминая ему о долге перед «вышестоящими».

Такую подавляющую силу и авторитет идее придавал, конечно, элемент божественной организации. Не удача и не обстоятельства определяли, родились вы богатыми или бедными, мужчинами или женщинами. Сам Бог выбирал и структуру общества, и исполнителей всех ролей внутри него. Никакие социальные разделения нашей эпохи в западном мире не имеют такого же веса и психологической важности. Когда одна женщина кричит «какашка у тебя в зубах» соседке, равной по общественному положению, это, конечно, оскорбительно; но вот когда Джон Пай – наш чеканщик монет – говорит нечто подобное человеку в сутане, рукоположенному служителю Бога, это уже куда более серьезный и непочтительный поступок. К счастью, хотя бы «поцелуй меня в жопу» он не сказал – это было бы проявлением совсем уж глубокого неуважения. Неподчинение представляло угрозу божественному плану; то был прямой вызов всему обществу, а не только одному человеку. Перебранка Марии Гоатс и Алисы Флавелл привела к тому, что одна из них подала на другую в церковный суд за диффамацию, а вот слова Джона Пая дошли через церковных старост до консисторского суда лондонского епископа. Недовольство женщин было частным делом, связанным в основном с их репутацией в округе, а вот те же слова, брошенные через общественную границу, требовали намного более согласованной общественной реакции.

Плохие слова вроде «поцелуй меня в жопу» были по сути своей отступлением от правил общественной гармонии, порядка и уважения. Нарушение спокойствия путем насаждения смуты или попыток подорвать власть – вот одна из главных причин, по которым речь могла считаться оскорбительной. Громкие перебранки на улице беспокоили всех, кто их слышал. Существовала опасность, что эту враждебность лишь усилит и распространит подобное лингвистическое поведение, разорвав тем самым связи в обществе, продлив и усугубив личную вражду, навредив ежедневному сотрудничеству, от которого зависела жизнь многих людей. В определенной степени даже сами по себе использованные слова были неважны: оскорбительной была ситуация. Сказав «какашка у тебя в зубах» представителю власти, вы оскорбляете скорее не его лично, а власть, которую он представляет.

Впрочем, многие задокументированные оскорбления были все-таки персональными и обращенными к конкретной личности. Указание на чужие отклонения – это второе основное предназначение словесных выходок и самое распространенное, когда оскорбление предназначалось отдельному человеку. Изучив список всевозможных способов причинить боль другим людям и расстроить их, мы снова и снова будем встречать обвинения в том, что жертва оскорбления тем или иным образом не оправдывает неких ожиданий. Наиболее эффективный метод оскорбления – это обвинение человека в неприличном, антиобщественном поведении. Вы, может быть, тоже ведете себя плохо, обзываясь, но это мелочи по сравнению с якобы ужасным поведением вашей «жертвы».

Большинство нецензурных слов имели строгое половое разделение: одни предназначались только для женщин, другие – только для мужчин. Например, только мужчину можно было назвать «knave» («подлец»). Не думайте, однако, что это легкое оскорбление, от которого можно спокойно отмахнуться, потому что им уже почти не пользуются. Когда-то это было совершенно обычное слово, означавшее человека низкого («подлого») происхождения, но значения слов меняются, и акценты сместились уже тогда, когда на троне обосновалась династия Тюдоров. «Подлец» стал человеком не просто низкого происхождения, но еще и некультурным и невоспитанным. В анонимной книге The Babees Book 1475 года, которая учила высокородных мальчиков манерам, детские шалости назывались «knavis tacches» («подлые трюки»), но буквально через несколько лет «подлец» уже превратился в человека, у которого сомнительны были не только манеры, но и мораль. В правление Генриха VIII слово еще считалось относительно вежливым и описывало человека, который одновременно плохо воспитан и склонен ко лжи. Но вот под конец правления Елизаветы I «подлец» уже превратился в грязь под ногами, в мерзавца, которому не место в компании порядочных людей, и это слово полностью исчезло из детских книг. «Подлец» превратился из простого обозначения общественного положения в оскорбление, причем такое, которое со временем становилось лишь болезненнее.

Отчасти слово «knave» оказалось таким эффективным, потому что ставило под сомнение общественное положение человека. Титулы были очень важны для самоуважения людей эпохи Возрождения. Тогда вполне серьезно считалось, что те, кто родился в семьях аристократов или помещиков, «лучше», чем простолюдины. Медики даже утверждали, что у них и тела немного другие: в частности, «более изящная» пищеварительная система требует иного рациона, чем у простых людей. Ни один крестьянин не сможет насытиться нежным мясом, которое подают на стол аристократам (оно просто мгновенно сгорит в его крепком, жарком желудке), а аристократ не сможет прожить на грубом крестьянском хлебе (в менее горячем желудке хлеб так и останется лежать, холодный и жесткий). Отрицание или очернение чьего-либо титула било в самое сердце. Внутри своего общественного слоя каждый человек надеялся, что по мере того, как он превращается из ребенка во взрослого, а потом – в патриарха семьи, его будут награждать все более уважительными титулами, каждый из которых несет с собой дополнительную ответственность и улучшение общественного положения. Даже самый бедный крестьянин надеялся, что после женитьбы получит титул «goodman» («добрый человек»), а не останется известен всем только по имени. Многие взрослые мужчины считали, что достойны эпитета «мастер», потому что нанимают слуг или подмастерьев. Тем не менее слово «подлец» под конец XVI века стало оскорбительным даже для доброго человека Картера, который служил батраком у местных фермеров. В ту эпоху, назвав Картера подлецом, вы подразумевали, что он не справляется со взрослыми обязанностями, совершенно безответственный и недостойный доверия человек. Общественное уважение было наградой, сопровождающей определенные титулы; неправильный титул считался болезненным и оскорбительным.

Как мы все знаем, единственным односложным словом в гневе обойтись довольно трудно – к нему нужно присоединить что-нибудь еще. В результате «knave» часто употреблялся вместе с каким-нибудь другим термином. «Подлец» ставил под сомнение общественное положение, а зависимые слова подрывали самоуважение мужчины как опоры общества. Вы могли крикнуть «filthy knave» («вонючий подлец»), «lying knave» («лживый подлец»), «canting knave» («болтливый подлец» – о тех, кто очень любит разглагольствовать о вещах, в которых вообще не разбирается) или – это одно из моих любимых оскорблений – «polled knave» («polled» означает «кастрированный»). Все эти слова подрывали общепринятый образ мужчины как олицетворения семейной власти и авторитета. Мужчина, который не содержал себя в чистоте, не говорил правды, не мог держать язык за зубами и не мог стать отцом, явно не мог и исполнять обязанности главы семьи. Вместе со словом «подлец» эти термины ниспровергали мужчину с позиции респектабельного взрослого со стабильным общественным положением до куда более низкого статуса – безответственного, беспомощного ребенка. Джон Баркер, выйдя из себя в 1602 году, совместил сразу несколько терминов. В ответ на «некоторые речи» викария, преподобного Фостера, Джон «в гневной, драчливой, склочной и ворчливой манере» назвал его «подлецом, негодным подлецом, презренным негодным подлецом» («a knave, a rascal knave, a scurvy rascal knave»). Несколько соседей пытались вмешаться и успокоить спорящих. Подобные слова часто служили прелюдией для драки.

Менее популярным оскорблением было «varlet» («мошенник»). Происхождение его было похожим – первоначально оно означало человека низкого происхождения, – но такой же поражающей силы, как «knave», слово не имело и несло в себе меньше обертонов нечестности. «Sirra» и «saucy fellow» («нахал») тоже были более мягкими по тону ругательствами, чем «подлец», а «Jack» («мужлан») стояло где-то в середине линейки презрительных терминов вместе с «rogue» («разбойник»). Все эти слова говорили о том, что человек ничего не стоит, но оттенки были слегка разными. «Sirra» – раболепный и услужливый, «saucy fellow» – дерзкий и не умеющий держать язык за зубами, «Jack» ведет себя как бандит, а «rogue» – откровенный преступник.

Словосочетания и сложные слова опять-таки делали оскорбление еще эффективнее. Назовите кого-нибудь «Jacksauce», и все сразу представят себе бесполезного, сварливого задиру, который очень любит громко и бессмысленно хвастаться, а нередко применяемое слово «jackanapes» связывало «мужлана» с обезьяной – получалось, что оскорбленный вообще не человек, а лишь его жалкое подобие и совершенно не умеет контролировать себя. «Wastrel» («мот») – это более простой термин, который не имеет никаких сложных подтекстов и просто описывает человека, который ни на что не пригоден и лишь зря занимает место («waste of space»).

Еще одно свойство характера, дающее богатую пищу для оскорблений, – глупость. Мужчину можно было назвать «fool» («дурак»), «gul» (наиболее близкий аналог – «лох»), «clowne» («клоун»), «blockhouse», «loggerhead» («дурья башка»), «ninny-hammer» («болван») или «ass» («осел»). Самым язвительным из всех этих слов было «дурак». Как и «подлец», это слово звучит довольно мягко для современных ушей, но не давайте себя усыпить ложному чувству безопасности: «дурак» – это не просто легкая отмазка. Нынешняя мягкость слова, скорее всего, обеспечена, как и у «подлеца», избыточным использованием, из-за которого оно постепенно перестало шокировать.

За свою жизнь я видела, как многие слова теряют свою прежнюю оскорбительность. Слово «tart» («шлюха», буквально «женщина с пониженной сексуальной моралью») в семидесятых звучало очень неприятно, а «fuck» вообще практически никто не говорил. Сейчас же мы живем в мире, в котором «tart» – почти хорошее слово, а «fuck» звучит везде и, если честно, вообще не шокирует. Скользкие штучки эти слова.

Слово «knave», судя по всему, наиболее оскорбительно звучало в 1590-х годах, но еще в 1620–30-х было довольно обидным и начало выходить из употребления лишь после 1650-го. «Fool» же оставалось вирулентным дольше, и даже в 1650-х после таких обзывательств вполне могла начаться серьезная драка. Мужчину это слово оскорбляло, потому что подрывало его мужественность. Женщины должны были быть глупыми, нуждаться в руководстве и сдерживающей руке отцов и мужей; мужчины же считались более спокойными, уравновешенными и намного более интеллектуальными. Мужчин назначил главными сам Господь Бог, и это естественный порядок вещей. Даже сами их тела он создал с учетом этой теории: у мужчин баланс четырех «влаг» в организме смещен к крови, в отличие от женщин, у которых доминирующей влагой является флегма. Сотворенный богом половой диморфизм даровал мужчинам стойкость ума и силу тела. Мальчику можно быть дурачком в молодости, когда он еще только познает мир – и, да, согласно медицинскому консенсусу того времени, у ребенка в теле было еще не так много крови, как у взрослого, – но в зрелом возрасте у него должны развиться мудрость и здравоумие. Назвать мужчину дураком – значит сказать, что он не настоящий мужчина; вы ставили под сомнение его способность быть главой семьи и одновременно намекали, что он женоподобен.