Чтение онлайн

Однако, как и все остальные, я недооценила принципиальную слабость Советского Союза после начала горбачевских реформ. Некоммунистический Советский Союз, а именно это нам хотелось видеть в то время, хотя мы и не говорили об этом прямо, реально не имел шансов на существование, поскольку единственной силой, которая удерживала республики СССР в одном государстве, была Коммунистическая партия.

Советологи с их тонким анализом советского общества ошибались; диссиденты с их упором на роль монолитной партийной идеологии были правы. Коммунизм реально был паразитом, жившим в оболочке государственных институтов. Вот почему эти институты умерли и уже не поддавались оживлению.

За время, прошедшее после этих драматических событий, лопнуло еще одно предсказание. Некоторые либералы от экономики сбиваются с пути, излишне полагаясь на предписания своей собственной «унылой науки». Дело, как я объясню ниже, вовсе не в том, что эти предписания неверны. Просто они не уделяют должного внимания неэкономическим факторам. Либеральные экономисты полагают, что с развалом Коммунистической партии и приходом в Кремль «реформаторов» западного типа будет очень легко внедрить институты свободной экономики, от которых российское население быстро получит отдачу. Весьма обнадеживающий пример тому мы видим в Польше, другом бывшем коммунистическом государстве, где именно такая программа радикальных реформ, разработанная Лешеком Бальцеровичем в начале 90-х годов, дала положительный результат через два или три года. Однако Россия — это не Польша.

С другой стороны, не оправдывается и большинство самых мрачных прогнозов развития событий в России, хотя о том, что это происходит постоянно, говорить пока еще рановато. Некоторые предвидят возникновение нового российского империализма, который силой воссоздаст Советский Союз вокруг России. Этого, по крайней мере до сих пор, не произошло. Несмотря на то что напряжение между Россией и ее соседями сохраняется, там нет крупномасштабных войн, не применяется оружие массового уничтожения, нет возврата к коммунизму или поворота к фашизму.

По правде говоря, историю России последнего десятилетия нельзя представить как прямой путь к прогрессу или регрессу. Она скорее представляет собой череду изгибов и поворотов, ускорений и остановок, процессов интеграции и дезинтеграции, реформ и реакции, возникающих попеременно, а то и одновременно. Мы должны попытаться понять, что произошло и почему, поскольку только так можно что-то предсказывать, не говоря о том, чтобы влиять на будущие события или управлять ими.

Это очень важно. Россия не может и не должна быть сброшена со счетов. Лично я убеждена в этом. Народ России перенес много страданий в XX веке: его неоднократно бросали на произвол судьбы те представители Запада, которые лгали и шли на сотрудничество с тиранами. Простые россияне были главным союзником Запада в «холодной войне». Они заслуживают лучшей доли.

Серьезное отношение к России сегодня — это, кроме того, и расчет. Когда экс-президент Ельцин во время визита в Пекин в декабре 1999 года недипломатично напомнил нам, что Россия все еще располагает огромным ядерным арсеналом, он говорил абсолютную правду. Слабая или сильная, как партнер или как головная боль, Россия всегда имеет значение.

Лучше всего анализ ситуации в Советском Союзе давался историкам, а вовсе не советологам, поскольку первые видели перспективу, а вторые — выбирали крупицы информации из напыщенных и лживых выступлений того или иного советского начальника. С возвратом России к своей старой форме и самобытности история приобретает еще большее значение как основа для наших оценок [69] .

Очень точно подмечено, что «самое тяжелое и неумолимое бремя России из всех, которые ей доводилось нести, — это груз ее прошлого» [70] . Россия вполне могла пойти другим путем. Ход истории не является неизбежным. Однако он, бесспорно, необратим. Чтобы обнаружить хотя бы отзвук какой-нибудь истинно русской традиции, которая могла породить либерализм, подобный западному, нужно углубиться далеко в историю. Стиль правления царей, с конца Средних веков владевших необъятными территориями, делает понятным многое в современной России.

Во-первых, они не признавали ничьих прав собственности, кроме своих: распоряжались государством так, словно оно принадлежало им, а в собственниках (за исключением Церкви) видели лишь ответственных арендаторов. В условиях полного отсутствия частной собственности — прежде всего собственности на землю — и речи не могло идти ни о каких законах, кроме самодержавных указов. В отсутствие законов не могло быть процветающего среднего класса, поскольку не было безопасности, необходимой для накопления богатства, развития торговли и предпринимательства. Российские города оставались немногочисленными, мелкими и неразвитыми.

Во-вторых, цари не допускали ни малейшего институционального или даже теоретического контроля над своей властью. Им совершенно не требовалось согласие со стороны подданных на установление налогов. Российские институты представительной власти конца XIX — начала XX века имели крайне слабую связь с народным большинством и воспринимались царем без должного почтения.

В-третьих, отношения между царями и Русской православной церковью приобрели форму необычного симбиоза. С одной стороны, царь полностью контролировал Церковь: традиции православия, уходящие корнями в Византийскую империю, чрезвычайно способствовали этому, не признавая четкого разделения между духовной и политической сферами. С другой стороны, русское православие, претендовавшее на объявление Москвы «третьим Римом», насадило в российском государстве такие установки, которые являлись совершенно антизападными.

Эти три элемента переплелись удивительным образом с четвертым — путем, на котором становление государственности в России совпадало с превращением ее в империю. И то, и другое было причудливым образом взаимосвязано, ибо, по словам одного из ведущих авторитетов, «с XVII столетия, когда Россия уже была крупнейшим государством мира, беспредельность владений служила россиянам своего рода психологической компенсацией за их отсталость и нищету» [71] .

Представителям западных стран, прибывавшим в царскую Россию, сразу же становилось ясно, что они сталкиваются с чем-то совершенно чужеродным и неевропейским. Более непредвзятым, чем те интеллектуалы, которые столетие спустя совершали псевдо-паломничество в Советский Союз, оказался маркиз де Кюстин, написавший воспоминания о посещении России в 1838 году. Он отправился туда как почитатель России, а возвратился ярым критиком.

Характеристику политическому состоянию России можно дать в одном предложении: это страна, в которой правительство говорит то, что ему нравится, поскольку право говорить имеет только оно. В России страх заменяет, т. е. парализует, мысль… В этой стране к историческим фактам относятся ничуть не лучше, чем к святости клятвы… даже мертвые не могут избежать капризов того, кто правит живыми [72] .

Не правда ли, очень похоже на описание советской коммунистической диктатуры? Это не простое совпадение, поскольку она сформировалась на традиции российского полицейского государства, которая к тому времени укоренилась очень глубоко.

Картина отсталости и репрессий, нарисованная де Кюстином, впрочем, далеко не полная. Опустошение, которое позднее принес России коммунизм (и все еще несет из своего политического гроба), намного превосходит все, что было придумано царями. Скажу больше, накануне большевистской революции положение, по крайней мере экономическое, стало меняться к лучшему. Россия отставала в развитии, однако бурная промышленная революция взяла реванш в последнее десятилетие XIX века. Вот что утверждает Норман Стоун: