Чтение онлайн

Колониальные империи предоставляли жившим под их властью мусульманам этот вид общинной юридической автономии, а еще раньше мусульманские правители, от первых арабских халифов до последних османских султанов, позволяли христианским общинам жить по своим законам в том, что касалось гражданского права, и обеспечивать собственное школьное обучение и высшее образование. Многим мусульманам казалось вполне естественным ждать такой же любезности от правительства их новой заграничной родины. На деле же они получали гораздо больше личной свободы, но гораздо меньше общинной автономии, чем христианские подданные мусульманских государств.

Возникшая в результате дилемма резюмирована в жалобе, без сомнения, апокрифической, недавнего мусульманского иммигранта в Европу: «Мы позволяли христианам под властью мусульман придерживаться единобрачия и даже вменять его в обязанность, так почему бы им не разрешить нам многоженство под властью христиан?» Осложнения возникают не только, как в этом и других подобных случаях, из-за противоречащих друг другу общественных нравов, но особенно из-за специфического понимания самоотождествления и юрисдикции, никоим образом не соответствующего принятой в большей части современного мира, включая некоторые мусульманские государства, практике. В Турции давно отмененный шариат долгое время неофициально практиковался в отдаленных сельских местностях. В результате множество детей, рожденных в полигамных «браках», были законными с точки зрения шариата, но незаконными с точки зрения государственного права. В отношении живущих под юрисдикцией неисламских законов мусульман правоведы больше всего опасаются обратного, ибо под угрозой оказывается сама структура мусульманской семьи, а значит и мусульманского общества.

Сегодня пришел конец всем колониальным империям, правившим когда-то значительной частью исламского мира. Последняя из них — бывший Советский Союз — находится в процессе распада. Большинство из 60 или 50 миллионов бывших советских мусульман живут в шести независимых республиках, где, по крайней мере до поры до времени, общественная и юридическая системы весьма далеки от мусульманского священного закона, некоторые живут на положении меньшинств в России и других неисламских государствах. Даже после распада империй далеко не всеми мусульманами управляют мусульмане. Две неисламские страны, Китай и Эфиопия, веками правили мусульманскими народностями. В некоторых из новых государств, образовавшихся на развалинах империй, особенно в Индии, Шри-Ланке, Израиле и ряде стран Африки южнее Сахары, существует значительное мусульманское население. Большинство, если не все эти мусульмане не прочь сохранить завещанную империями систему разделения полномочий и судебной автономии (по крайней мере в отношении гражданского права). В этом их позиция существенно отличается от взглядов мусульман, оставшихся в экс-османской Юго-Восточной Европе.

К перечисленным категориям можно добавить еще одну, совершенно новую, — мусульманские меньшинства, образовавшиеся благодаря добровольному переселению из мусульманского мира в по преимуществу христианские страны, никогда не бывшие частью Дома ислама. Для такого поведения нет прецедентов в исламской истории, и в исламской юридической литературе оно никогда не обсуждалось. И древние, и современные знатоки права рассматривали разные случаи пребывания мусульман под властью немусульман: новообращенный, отдалившийся от прежних собратьев по вере, пленный, посланник или купец, несчастный обитатель мусульманской страны, завоеванной неверными. Неудивительно, что им и в голову не приходило, чтобы мусульманин по доброй воле покинул мусульманские земли и сам поставил себя в столь затруднительное положение. В западных странах всегда находились отдельные мусульмане и даже небольшие их группы — студенты, политические эмигранты, торговцы, — но вплоть до недавнего времени численность их была ничтожно малой и даже отдаленно не могла сравниться с нескончаемым многовековым потоком христианских путешественников, отправлявшихся в земли ислама. Массовая миграция — хиджра наоборот — простого люда, отправляющегося на поиски новой жизни среди неверных, — совершенно новый феномен, ставящий важнейшие новые проблемы, обсуждение которых только началось. Самый расхожий аргумент в пользу таких миграций — дарура, необходимость, интерпретируемая в экономических категориях. Некоторые пытаются добавить сюда пророческий прецедент, ссылаясь на пример Мухаммеда, который перед хиджрой дал разрешение части своих последователей, мекканских мусульман, искать убежища в христианской Эфиопии. На это им отвечают, что те покидали языческий, а не мусульманский город, а мусульманских государств в то время не существовало, так что бегство в Эфиопию не создает прецедента для добровольного переселения из мусульманской страны в христианскую.

Можно задаться вопросом, насколько в массе своей не блещущие образованием новые мусульманские иммигранты в христианские и постхристианские страны знакомы со всеми юридическими тонкостями своего положения и с правовыми и богословскими текстами, на которых обсуждение такого рода тонкостей основывается, но большого значения это не имеет. Тексты отражают заботы, верования и устремления общества, в котором они создаются. Для посторонних они являют собой самый доступный, самый надежный и зачастую единственный источник информации. Для своих эти тексты, как и основанные на них более простые трактаты и поучения, — лишь один из каналов, по которым им передается живая традиция общества. Помимо текстов существуют еще дом, школа, мечеть, базарная площадь и общение со сверстниками. И один из уроков, который можно извлечь из текстов, состоит в том, что традиция прошлого способна лицом к лицу встречать новые проблемы и отвечать на них самым неожиданным образом.

В прошлом году, когда я был в Париже, меня пригласили участвовать в телевизионной программе, где обсуждали книги. На следующий день в магазине, куда я отправился за покупками, меня узнал какой-то молодой человек, сказавший, что видел, как я по телевизору говорил об исламе. Следующая его фраза до сих пор остается для меня загадкой. «Мой отец, — сказал он, — был мусульманином, но я парижанин». Что, интересно, он имел в виду? Что ислам — это местность, или что Париж — это религия? Ни то, ни другое высказывание явно не является истинным, но в то же время их нельзя счесть и полностью ложными. Их взаимодействующие скрытые смыслы отражают дилемму меньшинства, большинство членов которого составляют выходцы из наименее современных слоев страны происхождения, оказавшиеся в ситуации, когда они отличаются от большинства, среди которого живут, не только тем, что исповедуют другую религию, но и тем, что придерживаются в корне отличных взглядов на то, что означает, требует и определяет религия.

До Возрождения и Реформации, то есть до эпохи, когда Запад захлестнула волна переводов священных книг и классических авторов, арабский был, пожалуй, самым переводимым языком в мире как по числу переведенных книг, так и по числу языков, на которые эти книги переводились. Соответственно арабский был и тем языком, в связи с которым наиболее тщательно и систематически рассматривались проблемы перевода. Отметим, кстати, что первой печатной книгой в Англии были изданные в 1477 году «Изречения и афоризмы философов» ( Dictes and Sayings of the Philosophers) — английская версия арабского оригинала, Кишаб мухтар ал-хикам ва махасин ал-килам, написанного неким Мубаширом ибн Фатиком где-то между серединой XI и началом XII века. Первое критическое издание арабского текста появилось в 1958 году.

Арабский с VII века н. э. был языком священного писания — Корана, священной книги мусульман, а также основных работ по мусульманскому богословию и праву. То был классический язык, средство выражения корпуса литературных, философских и естественно-научных трудов, которые считали авторитетными и образцовыми не только сами арабы, но и другие мусульманские народы, и в то же время практический язык, широко использовавшийся в управлении, общественной жизни и торговле. Тем самым арабский в средневековом исламском мире играл ту же роль, что латынь, греческий и древнееврейский, а также живые литературные языки вплоть до начала новой истории на Западе. Он обладал богатейшей литературой, созданной на огромной территории самыми разными народами в самых разнообразных контекстах. Отсюда идут некоторые нетривиальные сложности как самого языка, так и перевода с него.

Появившиеся в средние века переводы с арабского (подбор текстов определялся скорее их содержанием, чем литературно-художественными достоинствами) можно подразделить на две основные группы. К первой относятся переводы с арабского на другие исламские языки — сначала на персидский, затем на турецкий, а позже и на более отдаленные наречия. Эта группа состоит в основном из книг по религии, а также отчасти по истории и праву [33] .

Вторую группу составляют переводы с арабского на немусульманские языки — сначала на еврейский, затем, прямо или опосредованно, на латынь, а позже и на другие европейские языки [34] . То были поначалу в основном труды по философии, богословию, естественным наукам и медицине — одним словом, по полезным наукам, поскольку в то время таковыми считались и философия с богословием. Ранний латинский перевод Корана был сделан исключительно ради того, чтобы миссионеры могли опровергнуть коранические идеи [35] .

Переводов литературных произведений было на удивление мало. Странно, что несмотря на богатство и высокий престиж арабской литературы на другие мусульманские языки было переведено совсем немного арабских поэтических или художественных произведений, а на немусульманские языки и того меньше. Так, в персидском и турецком мы не находим соответствия латинским переводам греческих пьес или переводам классических трудов, как латинских, так и греческих, на живые европейские языки. Единственное исключение представляет собой специфически арабское искусство маками(возможно, из-за свой чрезвычайной сложности, бросавшей вызов самолюбию переводчиков). Многие макамибыли не столько переведены, сколько переложены на персидский, еврейский и другие языки [36] .

Задача средневекового переводчика по сравнению с его современным коллегой была сравнительно простой. Мусульмане, переводившие с арабского на персидский и турецкий, могли в большой степени использовать одну и ту же лексику. Можно было просто взять из арабского текста арабское слово и перенести его в персидский или турецкий текст, вставив в персидскую или турецкую грамматическую конструкцию. При этом оно зачастую не подвергалось ни малейшему изменению. Переводчикам гуманитарных и естественно-научных текстов с арабского на другие мусульманские языки было так же просто работать в едином пространстве дискурса, выраженного общим лексическим материалом, как и современным переводчикам подобных работ с одного европейского языка на другой. Мы можем перевести английское «revolution» французским revolution, немецким Revolution, итальянским revoluzione, испанским revolucionили русским революцияпусть и не передав какие-то оттенки, но не утратив взаимопонимания. Те же возможности при тех же ограничениях существовали между арабским, персидским и турецким.