Исполнитель
Шрифт:
– Да ещё и обоссался вчера, прыгая с парашютом! – вслух добавил он и решил:
– Нет, не для меня эти парашюты! Окончу курсы водителей-механиков и на другие пойду! Прыгать больше не буду никогда.
Вдруг из-за деревянной стенки послышались тихие голоса. Разговаривал Юрий Ивашкин со своей супругой Евгенией.
– В стране массовый психоз! Я боюсь лишнее слова сказать. Да какое там слово! Букву! – возмущённым голосом жаловался Юрий.
– Тише! Не кричи! – зашипела на него жена, а потом, понизив голос до громкого шёпота, стала рассказывать:
– Все доносят друг на друга. У нас в школе вчера учителя математики забрали. Говорят, любовница письмо куда надо отправила, в котором сообщила, что он скрытый троцкист! А ты же, Юрик, знаешь, что такое в наши дни быть троцкистом?!
– Да, это, как минимум, концлагерь на много лет, – вздохнул её супруг, а потом спросил:
– Ты же, Женечка, знаешь шесть заповедей безопасности советских граждан?
– Нет. А какие?
– На днях мне друг один рассказал.
Первая заповедь – не думай.
Вторая заповедь – если подумал, не говори.
Третья – если сказал, не записывай.
Четвёртая – если написал, не печатай.
Пятая – если напечатал, не подписывай.
Шестая – если подписал, откажись.
Саша вдруг вспомнил свой разговор с Софьей Павловной, состоявшийся на прошлой неделе. В тот день Софья Павловна была очень грустной.
– Думаю, Сашенька, о будущем нашей Родины. Что же это делается? Брат доносит на сестру. Дети на родителей. Такого в православной России никогда не было. А принятие закона о применении высшей меры наказания и для подростков, достигших 12 лет, меня просто потрясло! Я плакала! Смертная казнь для двенадцатилетнего ребёнка!!! – тихо сказала она и по её щекам потекли слёзы.
За стеной продолжали разговаривать Ивашкины, а Саша вдруг подумал:
– Правильно я делаю, что ни с кем ничем не делюсь! Ведь не зря говорится: "молчание – это золото".
Апрель для Мальцева выдался очень напряжённым. Не успел он закончить оформлять стенную газету ко дню рождения Владимира Ильича Ленина, как его вызвали в ректорат и попросили написать два транспаранта к первомайской демонстрации. Сегодня, 25 апреля, уже был глубокий вечер, а он в пустой аудитории выводил на кумаче первые буквы длинной фразы:
"Да здравствует великий друг и учитель советской молодёжи товарищ Сталин!"
Неожиданно громко хлопнула дверь. В аудитории раздался низкий бас Рябининой:
– Ага, вот ты где спрятался, товарищ Мальцев! Здравствуй, товарищ Мальцев!
– Здравствуй, товарищ Рябинина! – не поворачиваясь, ответил Александр.
– Товарищ Мальцев, есть решение прикрепить тебя к одному отстающему студенту! – торжественно объявила комсорг.
– Чьё решение? – спросил юноша, не поворачиваясь и продолжая писать.
– Комитета комсомола факультета!
У Мальцева от злости потемнело в глазах. Он резко повернулся: перед ним стояла в своей кожаной куртке Рябинина и сверху вниз смотрела на него. Ведь она на целую голову была выше Александра, да в плечах пошире.
– Послушай, товарищ Клара, я недавно закончил стенгазету. Теперь вот должен срочно написать два лозунга к первомайской демонстрации. Я в этом месяце домой прихожу на три часа. А сколько я сплю? Ты знаешь? – выпалил он гневную тираду.
– Мальцев, хватит жаловаться! Комсомолец, строитель нового общества вообще не должен спать! Он должен созидать! – с наглой уверенностью заявила Рябинина.
– Вот дура! Стоеросовая дура! Беспробудная дура! – возмутился в душе Александр.
У него вдруг появилось желание схватить банку с краской и запустить со всей силой в её хамское лицо. Неожиданно в голове Мальцева промелькнула мысль:
– А зачем вообще отказываться? Ведь я хочу в будущем быть профессором. Читать лекции, иметь учеников и последователей… Да мне сейчас даже просто необходимо попробовать себя в роли педагога!
– Ладно, я согласен. Только с кем? – уже миролюбиво спросил Саша.
– С Егором Ивушкиным.
– А почему именно с ним? – удивился он.
– Он сам попросил. Хочет заниматься только с тобой, – пожала плечами Рябинина.
– Хорошо, я с превеликим удовольствием буду с ним заниматься! – ехидно ответил Александр.
– Я в тебе, товарищ Мальцев, никогда не сомневалась! – громогласно объявила комсорг и, громко топая, вышла из аудитории.
На следующее утро, ещё до начала занятий, Александр встретился с Ивушкиным. Егор был крепышом среднего роста, с волосами цвета спелой пшеницы и голубыми глазами. Его отец занимал какую-то очень высокую должность в правительстве Чувашской АССР.
Ивушкин учился хорошо по всем предметам, кроме испанского языка. Во время зимней сессии Егор с трудом сдал его на удовлетворительно. А сейчас было очевидно, что его вообще не допустят к сдаче испанского языка. У него не было выполнено ни одной контрольной работ и не сдано ни одного зачёта.
– Егор, скажи мне честно: ты зачем к Рябининой обратился? Мог же сам ко мне подойти. Ведь я всегда всем помогаю!
– Я знаю, Саня. Но мне надо, чтобы ты мне ни один раз помог, а занимался каждый день, – покраснев, объяснил смутившийся Ивушкин. И добавил:
– Саня, я с тобой заниматься буду, когда тебе удобно и где удобно.
– Хорошо, Егор. Давай сегодня после лекций встретимся в 405 аудитории. Я там буду транспарант писать, и ты тоже подходи!
В четыре часа вечера Егор его уже ждал с пачкой книг и тетрадей под мышкой.
– Егор, расскажи мне, что тебе непонятно в испанском.
– Саня, да мне всё непонятно!
– Это как? – изумился Мальцев.
– Как, как! Вот так! История, например, или философия, или политэкономия – они по-русски написаны. Прочитаешь один раз, второй, третий… И всё становится ясно. А испанский язык – это для меня какая-то абракадабра. Я одно слово, бывает, два дня учу и не могу его запомнить. Вот ты, Саня, как слова запоминаешь?
– Никак. Они сами ко мне "прилипают", – признался Саша.
– Вот видишь, а ко мне ничего не "прилипает"! – пожаловался Ивушкин.
Мальцев задумался.
– Егор, а у тебя испанские слова с русскими ассоциируются как-то? – спросил он.
– Как это, ассоциируются? – не понял Ивушкин.
– Ну, вот ты сейчас какое слово учишь?
– "Кусать" – зубрю уже второй день. И запомнить никак не могу! – посетовал Ивушкин и принялся стучать себя по лбу кулаком. – Башка у меня, наверное, деревянная!