Чтение онлайн

27 80 4 100

28 80 5 80

29 80 6 80

30 80 7 80

Третья неделя Четвертая неделя

Июль Капли лауд. Июль Капли лауд.

Понед., 8 300 Понед., 15 76

9 50 16 73 1/2

10 | 17 73 1/2

11 } пропуск 18 70

12 | 19 240

13 | 20 80

14 76 21 350

Пятая неделя

Июль Капли лауд.

Понед., 22 60

23 нуль

24 нуль

25 нуль

26 200

27 нуль

Читатель, может быть, спросит: что значат сии внезапные рецидивы, выраженные числами 300-350 etc.? Причиною этих рецидивов была всего лишь нетвердость воли, а движущей силой, если она вообще требовалась, был принцип "reculer pour mieux sauter" ["Отступить, чтобы лучше прыгнуть" (фр.)] (ибо будучи от большого приема в оцепенении, длившемся день или два, желудок мой удовлетворялся меньшим количеством и, по пробуждении, уже приноравливался к новому рациону), но могу указать и другой принцип: из всех страданий, между собою равных по силе, перенести легче те, на которые мы отвечаем гневом; стоило лишь мне дойти в приемах своих до изрядного количества, как уж на следующий день я приходил в страшное негодование, а потому и вытерпеть мог любые муки. (Примеч. автора.)}

Сообщить об этом итоге моего опыта - вот первая моя цель. Во-первых, дополнительной целью было объяснить читателю, почему невозможным стало для меня сочинить Третью часть своевременно, чтобы она могла войти в настоящее переиздание: ведь гранки этого переиздания были посланы мне из Лондона в самое время сего опыта и столь велика была моя неспособность дополнить или улучшить что-либо в них, что я не мог с должным вниманием читать их, исправлять опечатки или устранять словесные огрехи. Таковы были причины, по которым я утомлял читателя записями, длинными или краткими, об опытах над столь низменным предметом, как собственное мое тело. Я искренне верю, что читатель не забудет о них и не поймет меня превратно, будто я мог снизойти до такого гнусного предмета ради него самого, а не ради заботы о всеобщей пользе.

Есть некое животное, называемое погруженным в себя ипохондриком, - это я знаю наверное, мне самому доводилось встречать его. И я знаю, что он самый невообразимый heautontimoroumenos {самоистязатель (др.-греч.).}. Отчетливо вызывая в своем сознании любые симптомы, он поддерживает и углубляет их, между тем как они исчезли бы, если бы он придал мыслям иное направление. Я же питаю слишком глубокое отвращение к сей недостойной эгоистичной привычке, и снизойти до нее для меня было бы такой же тратою времени, как и наблюдать за бедной служанкой, с которой, как я слышу сейчас, во дворе любезничает какой-то паренек. Пристало ли Трансцендентальному Философу любопытствовать по такому случаю? Мне ли, кому и восемь с половиной лет не прожить, тратить досуг на столь мелкие занятия? Дабы более не возвращаться к этому вопросу, я скажу нечто способное оскорбить иных читателей, но, уверен, это не должно случиться, если они поймут мои побуждения. Ни один человек, полагаю я, не станет тратить времени на функции собственного тела, если только не питает к ним интереса; между тем читатель видит, что не только далек я от самодовольного любования своим телом, но ненавижу, горько осмеиваю и презираю его, и не стал бы роптать, ежели бы ему впоследствии выпали те крайние унижения, коим подвергает закон тела величайших преступников. В доказательство искренности этих слов я сделаю нижеследующее распоряжение. У меня, как и у прочих людей, есть свои особенные желания относительно места моего погребения - проведши большую часть жизни в горах, я склоняюсь к такой причуде: зеленое кладбище меж древних одиноких холмов было бы более возвышенным и достойным местом упокоения философа, нежели чудовищные голгофы Лондона. Но если господа из Врачебной коллегии посчитают, что их науке прибавится пользы от исследования явлений, наблюдающихся в теле опиофага, пускай лишь молвят слово, и я позабочусь о том, чтобы мое было им законно передано, то есть я сам с ним покончу. Пусть не колеблясь выразят они свое желание, не сообразуясь с требованиями ложной деликатности и уважения к моим чувствам; я уверяю, что они мне доставят честь немалую, "продемонстрировав" такое истощенное тело, как мое; я же получу удовольствие, предвкушая посмертную месть и глумление над тем, что причинило мне так много страданий в этой жизни. Такие завещания не приняты: о дарах, поставленных в зависимость от смерти завещателя, нередко опасно уведомлять заранее; тому есть замечательный пример, очевидный в обычаях одного из римских государей, - будучи предупрежден людьми богатыми о том, что они завещали ему ценное имение, он выражал полное удовлетворение таким распоряжением и милостивое согласие принять сие выражение их преданности; но затем, ежели завещатели не спешили ввести его во владение и ежели они, изменники, "упорно продолжали жить" (si vivere perseverarent, как выражается Светоний {3}), он крайне раздражался и принимал соответствующие меры. Во времена наихудшего из Цезарей {4} мы были бы вправе опасаться такого поведения; но я уверен, что от английских врачей нашего времени я не должен ожидать ни нетерпения, ни иных чувств, кроме тех, что соответствуют чистой любви к науке и ее интересам, - которые и побуждают меня сделать такое предложение.

30-е сент., 1822

ДОПОЛНЕНИЯ

Томас де Квинси

SUSPIRIA DE PROFUNDIS {*},

{* Воздыхания из глубины (лат.).}

СОСТАВЛЯЮЩИЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ

"ИСПОВЕДИ АНГЛИЧАНИНА, ЛЮБИТЕЛЯ ОПИУМА"

СНОВИДЕНИЕ

В 1821 году появилась - сначала в журнале, а спустя год, в 1822-м, вышла в свет отдельным томом - "Исповедь англичанина, любителя опиума". Книга эта имела целью показать, хотя бы отчасти, скрытые возможности, свойственные человеческим сновидениям. Каково бы ни было число тех, в ком таится способность видеть яркие, необычные сны, - надо полагать, не у слишком многих эта способность в достаточной мере развита. Перекупщику быков скорее всего приснятся быки: условия жизни, ежедневно налагающие чуть ли не на каждого из нас ярмо впечатлений, кои несовместимы с порывами духа, часто приглушают и обуздывают могущественность силы, порождающей сновидения; даже умы, склонные к кипению возвышенных образов, иссушаются скудостью. Постоянное великолепие картин, созерцаемых в забытьи, неизбежно должно подкрепляться врожденной тягой к мечтательству. Склонность к мечтам питает сны в первую очередь, но даже самая пылкая мечтательность ослабляется все возрастающей суетностью современной жизни у нас в Англии {1}. К тому же взор самого бесстрастного наблюдателя не может не быть обеспокоен событиями и переменами, на протяжении полувека мощно сотрясавшими монархии по всей земле {2}; не может не быть смущен непрерывным развитием грандиозных физических энергий - пара {3}, применяемого повсюду, и света {4}, попадающего к человеку в рабское услужение; небесные силы содействуют распространению образования и ускоряют работу печатного станка; силы преисподней (адские лишь по видимости, на деле происхождение их также божественно) подстрекают усовершенствование артиллерии и прочих орудий разрушения; мозг наш словно бы осаждают, неотступно его преследуя, снующие среди нас бесплотные существа; и становится более чем очевидно, что если этот безостановочный бег впредь не затормозится (а ожидать ничего подобного не приходится) или же, что более вероятно, не натолкнется на противодействие сил, в равной степени титанических, - это могут быть искания в области религии или подлинно глубокой философии, которые будут стремиться прочь от водоворота действительности, столь гибельно центробежной по отношению к средоточию сугубо человеческого; предоставленная самой себе, направленность этого хаотического движения неминуемо приведет к плачевнейшему итогу: одних ввергнет в безумие, а у других вызовет вместо какой-либо реакции тупое оцепенение {5}. Насколько велика возможность того, что столь беспощадная вечная спешка в сфере интересов, исключительно человеческих, восторжествует над возвышающей душу способностью, таящейся в каждом из смертных, можно судить по результату, сплошь и рядом наблюдаемому как следствие постоянного пребывания в том или ином обществе. Результат этот легко обозначить словом "рассеяние", взятым в определенном смысле; способность думать и чувствовать сознательно рассеивается и безудержно растрачивается. Дабы восстановить сосредоточенность, необходимую для развития мыслительных навыков, вдумчивые люди испытывают потребность удаляться от толпы. Тот, кто не разнообразит существование одиночеством, не в состоянии до конца проявить свои духовные возможности. Чем полнее уединение, тем более возрастают силы ума. Вывод жесткий - и, пожалуй, слишком безапелляционный, однако именно к такой формуле должно, вне сомнения, приближаться мудрое жизненное правило.

Из способностей человека, страдающих от чрезмерной приверженности общественным инстинктам, сильнее всего страдает дар сновидения. Не стоит полагать это безделицей. Аппарат, позволяющий видеть сны, помещен в человеческий мозг не случайно. Сон, в союзе с таинством мглы, представляет собой единый существеннейший канал, посредством которого мы сообщаемся с призрачным миром. Орган восприятия снов, тесно связанный с сердцем, зрением и слухом, образует в совокупности поразительное устройство, каковое способствует проникновению бесконечности в покои человеческого мозга и отбрасывает темные отражения вечностей, лежащих вне пределов земного существования, на зеркальную поверхность непостижимой camera obscura {камеры-обскура (оптический аппарат) (лат.).} - на спящий разум {6}.

Но если эта способность и угнетена вырождением одиночества, становящегося в Англии чем-то недосягаемым, с другой стороны совершенно ясно, что некоторые чисто физические средства могут благоприятствовать и действительно благоприятствуют способности сновидения едва ли не сверхъестественным образом. Одним из таких способов является усиленный моцион (по крайней мере, отчасти и отнюдь не для всех), но совершенно особое место занимает опиум, обладающий в этом смысле поистине специфическим свойством: он не просто расцвечивает пышными тонами пейзажи снов и сгущает их сумрачные тени, но - и это самое главное - усугубляет ощущение их устрашающей яви.

При написании "Исповеди..." задача проиллюстрировать названную особенность воздействия опиума была второстепенной, побочной: основная цель автора заключалась в изображении самой способности видеть сны. Общий план книги строился иначе. Предположим, некий читатель, осведомленный о подлинном замысле "Исповеди", как он изложен выше (а именно, о желании продемонстрировать процесс сновидения), задал бы вопрос:

– Отчего ваши сны стали превосходить яркостью сны других людей?

В ответ последовало бы:

– Оттого (praemissis praemittendis {исходя из должных предпосылок (лат.).}), что я принимал опиум в чрезмерных дозах.

Далее, на новый вопрос: "Почему же вы начали употреблять опиум чрез меру?" - ответ был бы таким: "Потому что некие предшествовавшие тому жизненные события вызвали ослабление органа, нуждавшегося (или так казалось) в этом стимуляторе".

Тогда, поскольку опиумные сновидения не всегда могли быть понятны без учета предыдущих событий, сделалось необходимым о них рассказать. Таким образом, приведенные вопросы и ответы раскрывают внутреннюю закономерность произведения - то есть принцип, обусловивший его форму, - раскрывают, однако, в обратной, противоположной последовательности. Сама книга начинается повествованием о моих ранних злоключениях. Присущий этим событиям ход развития привел к опиуму как к средству облегчить их последствия; опиум столь же естественным образом привел к сновидениям. Однако в слитном изложении фактов развязка поменялась местами с отправной точкой.

В заключение моего скромного труда читателю предлагалось (причем совершенно чистосердечно) увериться в том, что мною одержана победа над тиранией опиума. На деле я брал верх над ним дважды, причем во втором случае победа стоила мне гораздо больших усилий, нежели в первом. И все же вновь не избежал уже совершенной мною ранее ошибки. Я упустил из виду, что при воздержании от опиума - а это тяжкое испытание при любых обстоятельствах усиленная физическая нагрузка (как я усвоил позднее) есть единственный способ сделать это испытание более или менее сносным. В ту пору я не придал значения главному sine qua non {обязательному условию (лат.).}, способному прочно закрепить одержанный триумф. Дважды я сникал, дважды восставал снова. Дрогнул я и в третий раз - отчасти по причине, указанной выше (невнимание к физическим упражнениям), отчасти и по другим причинам, изъяснением каковых вряд ли уместно обременять сейчас читателя. Я мог бы удариться в назидательность, если бы пожелал; вероятно, читатель сам выведет мораль, желаю я того или нет. Между тем ни той, ни другой стороне неведомы в полной мере все обстоятельства дела: мне из-за естественной пристрастности суждения; читателю (да позволено мне будет это заметить) они не доступны изначально.

В продолжение того времени, когда я в третий раз простерся ниц перед мрачным идолом, по прошествии нескольких лет, передо мной стали медленно проступать небывалые, устрашающие призраки. Поначалу я почитал их случайностями, устранимыми известными мне средствами. Однако когда я не мог уже долее скрывать от себя, что зловещие симптомы надвигаются на меня неспешно, размеренно, но неуклонно - неустанно возрастая в силе, я, охваченный паникой, попытался обратиться в бегство в третий раз. Но спустя немного недель, несмотря на все усилия двинуться вспять, я осознал всем своим существом, что возврат более невозможен. Иначе говоря, если прибегнуть к образам моих сновидений, переводивших все сущее на свой собственный язык, я увидел, сквозь необозримые области мрака, величественные врата: до сих пор они всегда представлялись мне распахнутыми настежь, но теперь вход был прочно от меня заперт и убран траурным крепом.

Оказавшись в катастрофическом положении - в положении человека, которого чудом не затянуло в клокочущий поблизости водоворот и который вдруг обнаруживает, что спасший его поток неотвратимым кружением устремляется в ту же самую гибельную бездну, - я припомнил один поразительный эпизод из современного романа, имеющий сходство с моей участью.

Настоятельница некоего монастыря, сама заподозренная в симпатиях к протестантству и потому лишенная какой-либо возможности употребить власть, узнает, что одну из подопечных ей монахинь (как ей известно, совершенно безосновательно) обвиняют в преступлении, влекущем за собой чудовищную кару. По окончании суда монахиня будет заживо замурована в стене; приговор обжалованию не подлежит: улики против осужденной ничем не оспорить, разве что показаниями, какие нельзя привлечь; судьи настроены по отношению к преступнице крайне враждебно. Дальнейшие события только подтверждают худшие опасения читателей. Свидетели дают показания; убедительного опровержения не находится; подсудимая признана виновной, приговор вынесен - остается лишь привести его в исполнение. В этот критический момент аббатиса, оповещенная слишком поздно, когда всякое вмешательство уже бесполезно, напоминает сама себе, что в соответствии с неукоснительно соблюдаемыми правилами в ее распоряжении есть еще одна-единственная ночь: вплоть до рассвета осужденная не может быть изъята из-под ее опеки. Эту ночь, следовательно, она использует, невзирая на любой риск, для спасения подруги. В полночь в монастыре воцаряется полная тишина - и аббатиса прокрадывается по безмолвным переходам, ведущим к камерам, где томятся узники. Под монашеским одеянием она прячет отмычку. Уверенная, что перед ней откроется любая дверь, аббатиса уже предвкушает упоение той минуты, когда заключит освобожденную подругу в свои объятья. Внезапно она оказывается у нужной двери, впереди смутно различается нечто темное; аббатиса приподнимает лампу - и в нише над входом видит траурный стяг инквизиции, видит облаченные в черное фигуры неумолимых посланцев Святой Палаты {7}.