Чтение онлайн

Радиация может ускорить их развитие, усложнив социальные отношения в колонии и практически приводя к возникновению нового вида. Может повлиять на размер, обычно увеличивая его, как и случилось на тихоокеанском островке Энджиби, когда французские военные проводили там испытания атомного оружия. Представьте себе, какой уровень радиации там был! И вот, через пять лет после окончания испытаний биологи обнаружили, что остров буквально кишит крысами. Причем не генетическими уродцами, а сильными, активными и довольно-таки живучими животными, которые были гораздо крупнее, чем их сородичи такого же вида на соседних островах. Хотя все зависит от того, какого вида радиоактивные вещества. Потребление крысами, например, воды с высоким содержанием стронция вызвало уменьшение костной массы их тела на 10—15% во всех областях скелета. Однако мутационные процессы не затрагивают крыс в значительной степени.

– Но Игорь пил, и что же, даже водка не испугала их? – опешил я, вспомнив, что собаки не выносят запаха алкоголя.

– Крысы, надо сказать, обожают спирт и пиво, – рассмеялся мой собеседник, – именно на спиртовой основе часто изготавливают ядовитую приманку. Самое универсальное средство – ультразвуковой отпугиватель. Так что если у вас есть электросеть, можно воспользоваться им. Из запахов – крысы не любят бузину. Поэтому ее часто высаживают на огородах как средство защиты от грызунов. Бытует мнение, будто крыс можно выгнать шумом, который они не любят. Иногда в домах рассыпают вдоль стен толченое стекло. Считается, что если крыса поранится, она больше не придет. Я бы хотел отметить, что вероятность того, что крыса «поранится» так, чтобы не прийти в теплое, полное продуктов место, очень низкая. Присутствие собаки и кошки крыс не пугает. Так что на самом деле действенных стопроцентных способов именно отпугнуть крыс – нет. Уничтожить – обычно уничтожают ядовитой приманкой, которую крыса может и не взять, потому что они очень хитры.

Я с тоской вспомнил свою наивную бабушку, которая была уверена, что битое стекло очень поможет ей от крыс. Взглянул на профессора. Он умен, образован и его явно развлекала наша беседа. Да уж, что я иногда просто не выношу в своей профессии, так это необходимость задавать глупые вопросы, на которые, тем не менее, можно получить очень подробные и умные ответы:

– А вы не слышали о тараканах-мутантах? Это ведь тоже жертвы мутации, как пишут в научно-популярных журналах.

– Да, периодически всплывают случаи появления в отдельных районах тараканов, которые в 2–3 раза превышают размеры сородичей своего же вида, – снова невозмутимый кивок, словно профессор готовился к нашей беседе и не было ни одного вопроса, на который он бы не мог не найти ответа, – в Ингушетии были сообщения о тараканах, которые кусаются, а после их укусов образуются очень долго не заживающие язвы. После использования «Дихлофоса» стали появляться почти прозрачные тараканы без хитинового панциря, но обычных размеров. В Томи появлялись гигантские клопы-мутанты. Тарантулы – в Новороссийске, в котором они никогда не водились. Стоит отметить, пауки менее всего подвержены разнообразным мутациям в отношении внешнего вида и способа питания. Это наиболее «законсервированные» природой насекомые. Максимум, что может быть – сдвинется или расширится ареал их обитания в результате каких-то климатических воздействий. Причиной мутаций, если речь идет именно о насекомых, чаще всего называют инсектициды. Что касается радиации, то ее действию насекомые подвержены очень мало.

– Но ведь подвержены? – Прямой взгляд. Ну почему мне вдруг показалось, что мой невозмутимый собеседник тоже состоит на службе у ФСБ и знает про меня совершенно все?

– Совершенно верно, – подтвердил таким тоном, что я сразу понял: уточнять что-либо будет бесполезно.

– Но хотя бы можно понять, какие именно симптомы и болезни могут быть связаны с укусами таких чудовищ?

– Об укусах тараканов-мутантов я уже говорил, – иронично, словно я – неразумное дите, – относительно болезней… наиболее распространенной является аллергия на насекомых. В частности, аллергия на тараканов может принимать самые разные формы. И кожное раздражение, часто довольно сильное, и сенная лихорадка, и бронхиальная астма.

Смеркалось. Я люблю сумерки, и люблю, когда понимаю, что работу свою я в сущности завершил. Что могли мне сказать люди из госслужб? Что у них всегда есть в расчетах по графа под названием «случайные жертвы»? Или что глупая девушка-диггер Ксения сунула свой носик куда не следует, и ей еще повезло, что она не попала в эту графу? Я понимал, что столкнулся не с проблемой, а с механизмом, который создает все возможные способы, чтобы проблемы выглядели естественными, и именно в этих условиях борьбы за выживание всего человечества ФСБ контролировало то, что спланировало, реализовало, а теперь пожинает плоды.

– Можно ли говорить о новом витке эволюционного процесса? – это был вопрос провокационный. Я знал, что могу услышать, а Лев Давыдович предпочел правду:

– Можно говорить, что мы толкаем этот эволюционный процесс, воздействуя на окружающую среду радиацией, токсинами, инсектицидами и пестицидами. Только ее изменение в этом случае идет темпами гораздо более резкими, чем в природных условиях, – улыбнулся мне отеческой улыбкой Ганнибала Лектора, – но в результате, мы имеем тварей, с которыми боремся ядами еще более сильными, снова способствуя тому, что через определенный период времени получим новых «монстров», против которых наше оружие будет бессильно и придется создавать новое. Мы меняем не то и не там. Работа природы филигранна и медленна, она длится миллионы лет. Мы изменяем вид за 5 лет. В результате рушатся налаженные тысячелетиями системы. Мы создаем мир, никто с этим не спорит. Но это мир, построенный на разрушении другого.

Да, они разрушали мир, чтобы построить другой, и что можно этому противопоставить? Я невесело улыбнулся и, прежде чем задать следующий вопрос, пробормотал:

– Ответ шедеврален, профессор, даже Кровавый Барон не сформулировал бы лучше.

Я просто бросил камень, а Лев Давыдович подхватил его на лету и раскрошил в пальцах:

– Спасибо, Даниил, я знал, что вы оцените мою искренность.

Я усмехнулся:

– А как вы считаете, с точки зрения генетики нас может ожидать катастрофа из-за этого эволюционного процесса?

– Я считаю, все взаимосвязано, – спокойно произнес он, – и изменение одного повлечет за собой изменение других звеньев. Я могу точно сказать, что увеличение радиационного фона плохо влияет на гены, способствуя появлению генетических уродов. Сейчас каждый второй ребенок рождается с патологиями разной степени тяжести. Это все – проблемы генетические. Не стану говорить о катастрофе, но изменения грядут. И я не замечаю, чтобы эти изменения шли в лучшую сторону. Открытие лекарств от новых болезней – это хорошо. И новые технологии никто не осуждает. Но со всеми технологиями никто не умеет заделывать озоновые дыры. Никто не может восстановить запасы той же нефти. Никто не в состоянии снизить до нормального радиационный фон в Чернобыле. Никто не может справиться с эффектом глобального потепления, который отнюдь не приносит пользы. Разрушая, нельзя прийти ни к чему хорошему. Но без разрушения не будет цивилизации.

– Но вы же разрушаете! – не выдержал я.

И снова невозмутимый взгляд ледяных глаз:

– Мы контролируем процесс распада, молодой человек.

И точка. Я ушел от него, зная – он в сущности прав. Если не задумываться о том, что запасы нефти однажды будут исчерпаны, то никому в голову не придет найти альтернативу. И так во всем: только потеря заставляет творить.

Когда я пришел к Страннику, у него сидел гость. Евгений Михайлович внимательно посмотрел на меня, поднялся со стула, подошел в холодильнику, достал бутылку водки и молча разлил по стаканам. Я был благодарен ему за тихое понимание того, что после встреч с представителями спецслужб обычного человека начинает сильно потряхивать. Мы выпили и я полез за сигаретой.

– Это Александр, – наконец нас познакомили. Я поднялся и поздоровался за руку:

– Даниил.

– Сейчас машина придет, и поедете на «ходку».

Я спорить не стал. Странник говорил таким тоном, что оспаривать что-то было бы глупо и главное – бесполезно. Я поглотил бутерброд и с мрачной издевкой подумал: от нас будет пахнуть водкой, и нас сожрут крысы, а еще лучше взять пива для опохмела этим тварям:

– Не будет пахнуть водкой, – авторитетно заявил мой новый проводник. Его карие глаза были проницательными и чуть грустными, словно у спаниеля, – на пятьдесят грамм крысы не поведутся.

Я бросил колючий взгляд на Странника, очевидно он рассказал Александру о моей работе. В ответ Евгений Михайлович просто улыбнулся и вытолкнул нас на лестницу – у парадной просигналила машина.

– Все-таки одному под землю лучше не ходить, – вещал мой спутник, когда мы наконец спустились, – даже если не первый год и знаешь все ходы-переходы, как линии на руках. Все равно не надо. Ну, первое дело, это безопасность, конечно. Мало ли что случиться может. В тоннелях все ветшает. В любой момент трубу прорвет, можно ногой в яму попасть. Вывих, перелом – как потом выбираться будешь? Вот так вот все прозаично и никакой романтики. А товарищ все же поможет, вытащит. Вообще под землей чувство взаимопомощи обостряется. Ну и терпимости, понятное дело. А что. Всякое можно под землей увидеть. В каком-то смысле, очень даже населенные места. Это если не считать всяких крестьян-монтеров. Бомжи, подростки, отморозки всякие. Кому надо спрятаться – многие под землю идут. Ну и там каждый своим делом, понятно, занимается. А ты идешь, видишь – и мимо проходи. Не мешай. Потому что вмешаешься – себе дороже будет, а толку все равно никакого. Чушь это все – про гражданскую сознательность под землей. Там каждый за себя. Только друзья друг за друга. Но и тут тоже: на друга надейся, а сам под ноги смотри. Подземелья – это не пещеры, конечно. Но бывало и так, что пропадали здесь. И я не знаю, из-за чего. Или по дурости своей и невнимательности, или случай так вышел, и ничего уже тут не попишешь.