Чтение онлайн

– Может, тоска нахлынула, он напился – и в пьяном виде... – предположил я.

– Трезвым он был в тот вечер. Ушел раньше времени со службы домой. И когда супруги не было дома, застрелился. Вот что любопытно. Я опросил соседей. Он не сразу из «Большого дома» отправился на квартиру, а где-то часа полтора находился. Я поговорил с его знакомыми – все утверждали, что покойный не любил пешие прогулки.

– Значит, он с кем-то встречался и после этого пришел домой и пустил пулю в голову, – предположил я, догадываясь, к чему клонит следователь.

– Да, некто сообщил ему что-то важное, после чего он застрелился. Когда я узнал эту подробность, то вспомнил, что нечто похожее было в деле Литвина. Днем ему позвонил Ежов, а вечером он тоже застрелился. Тогда осталось только найти этого человека и допросить его.

– Всего-то! – хмыкнул я недоверчиво.

– Это оказалось проще, чем вы думали. Ситуация, аналогичная гибели Литвина. Встречаться он мог с кем-то из сослуживцев. Начал я допрашивать всех, кого арестовали после смерти Поликарпова. И один из них признался, что встречался с самоубийцей. К тому времени я уже служил в управлении и знал, – собеседник многозначительно посмотрел на меня, – чем занимается комендант...

Я кивнул, поняв его намек.

– Этот человек (назовем его Х. – Прим. авт.) служил в секретно-политическом отделе и занимался выбиванием признаний из подследственных. Он, правда, утверждал, что прибегал к незаконным методам следствия крайне редко... Что его коллеги били подследственных регулярно, выбивая необходимые Литвину признания... Многие подследственные все равно молчали на допросах, и тогда Литвин приказал сначала сфальсифицировать их показания, а затем расстрелять... Без решения суда... Литвин приказал Поликарпову расстрелять этих людей... Выполнил этот преступный приказ комендант. Когда управление возглавил Гоглидзе и начался процесс восстановления соцзаконности, то Х. почувствовал, что через несколько дней его арестуют. Зная, что коменданта будут допрашивать по этому эпизоду о его преступной деятельности, Х. попросил коменданта утаить этот эпизод от следствия. В противном случае пообещав «потянуть» и его...

– А почему комендант согласился исполнить преступный приказ Литвина? Ведь он имел право сообщить в Москву о происходящем! Почему не воспользовался этим правом?

– Я себе тоже задал этот вопрос. Изучил его личное дело. Там было подшито несколько доносов. Обвиняли коменданта в том, что он был груб с подчиненными, злоупотреблял служебным положением, много пил и дебоширил, ну и все такое... Обычный набор. Было лишь одно странное обвинение. Якобы его отец служил при царской власти надзирателем, а тесть, тот вообще был городовым. Начал я проверку. Действительно, был такой эпизод в биографии. И Литвин знал об этом. Один из подчиненных сказал, что он докладывал о родственниках коменданта, но начальник приказал Поликарпова не трогать. Изучил я анкету и биографию самого Поликарпова. В ВЧК он во время Гражданской войны поступил на службу. И почти сразу же «прославился» тем, что подбрасывал задержанным из числа «бывших» оружие – в качестве доказательства их «вины». Разгорелся «громкий» скандал. Несколько месяцев Поликарпов провел в арестантском доме. Исполнял обязанности внутрикамерного агента – «наседки», а когда освободился, то поступил на службу надзирателем.

– А как тогда он комендантом стал? У него ведь судимость была? Да и анкета... – удивился я.

– Свое пребывание в арестантском доме он сумел оформить как выполнение спецзадания. Скрыть преступное прошлое ему помогли люди, которые позднее были осуждены как «враги народа». Как говорится: «Рыбак рыбака видит издалека». К тому же комендантом он оказался исполнительным. Даже слишком. Готов был любой приказ начальства, даже явно преступный, выполнить. Зато пил мало. По сравнению с отдельными сотрудниками и начальниками. В случае чего сам лично участвовал...

Я снова кивнул, продемонстрировав собеседнику понимание того, в чем именно лично участвовал Поликарпов. Если честно, то для меня это было странным. Блохин тоже иногда участвовал в расстрелах в качестве исполнителя. Происходило это в двух случаях: этого требовало руководство наркомата или казнили высокопоставленного «врага народа». Блохин часто присутствовал на расстрелах, но в качестве начальства или сопровождая руководителей наркомата.

– И не только когда не было соответствующих документов, – продолжил следователь, – но и просто так.

Может быть, Поликарпову нравилось убивать или ощущать свою власть над приговоренными к высшей мере наказания? Если он мало пил, то, похоже, его не мучили угрызения совести от содеянного и покойники по ночам к нему не приходили. Если бы у него были такие проблемы, то пулю в висок он пустил бы не после разговора с коллегой, когда понял, что ему придется отвечать за свои деяния.

– Ему что, нравилось это? – вырвалось у меня непроизвольно.

– Сложно сказать. Как вы понимаете, с ним лично я не беседовал. Не успел, – он улыбнулся во второй раз, – подчиненные – те, кто по должности участвовал, – разное про него говорили. Для них он был вроде фельдфебеля [8] в царской армии. Гонял их так, как его при царе. Он до революции два года в гренадерском полку служил. На фронт не попал. Их часть всю Мировую войну в Петрограде стояла. А чтобы служба сахаром не казалась, с ними строевой подготовкой занимались, плац чистить каждый день заставляли, ну и все хозяйственные работы. Это он сам подчиненным рассказывал, когда напивался. Дескать, распустились вы все. Вас бы в царскую армию, там всю дурь из вас выбьют и к дисциплине приучат.

– Так это же антисоветские разговоры! Почему никто не сообщал об этих высказываниях? – искренне удивился я.

– Так ведь сообщали... «врагам народа» во главе с Литвиным. Они все эти доносы читали, потом авторов вызывали и говорили, что если будут на честных людей клеветать, то сами отправятся... – Собеседник снова многозначительно замолчал. – Вот они и молчали. Знали, что угроза эта реальная. Видели тех, кто не поверил Литвину и его подручным...

В Ленинграде я провел две недели. Город я видел лишь два раза – когда ехал сначала с вокзала в управление, а потом обратно. Одной беседой с Черкашиным дело не ограничилось. Мы, к неудовольствию Гоглидзе, встречались каждый день. Следователь в той или иной степени принимал участие в расследовании всех дел, связанных с нарушениями соцзаконности сотрудниками управления. Именно он указал мне на подследственных, кто мог что-либо сообщить важное относительно любых нарушений процедуры расстрелов. Также он мне помог разобраться в специфике оформления уголовных дел и читать только то, что мне требовалось, а не все подряд. В противном случае мое пребывание в Ленинграде затянулось бы надолго. Мною были выявлены многочисленные случаи нарушения соцзаконности, о чем я, вернувшись в Москву, проинформировал Берию.

Признаюсь, я был в шоке, когда узнал подробности происходившего при Литвине и при попустительстве Ежова беззакония. Порой у меня возникала мысль, что творили они все это сознательно, чтобы максимально дискредитировать и тем самым нагадить советской власти. Сразу вспоминались рассказы Блохина о многочисленных вредителях в промышленности и сельском хозяйстве. Так, может, и здесь действовали аналогичные антисоветские элементы? Только уничтожали они не заводы и фабрики, а жизни людей?

Когда я вернулся из Ленинграда, то несколько дней потратил на подготовку подробного отчета. Берия приказал мне не торопиться и указать в документе все, даже малозначительные, на мой взгляд, факты. Комендант освободил меня от выполнения всех служебных обязанностей.

Кабинет, где я писал текст, даже по меркам конца тридцатых годов, был обставлен скромно. Письменный стол без ящиков, пара стульев. В углу вешалка для верхней одежды. На стене портрет товарища Сталина. На столе – печатная машинка. Рядом с ней стопка чистых листов бумаги. В углу пузатый сейф. На нем запыленный графин без воды и два стакана.