Чтение онлайн

Я перезнакомился с ребятами — все были из разных учебок, но ни одного из моей. Народ попался нормальный, из разных городов, но все вменяемые.

Исключение составил только один хохол с Донбасса, высокий, худой как Кащей, с лицом, похожим на череп, туго обтянутый кожей и большими, черными как донбасский антрацит глазами. У него явно было не все в порядке с головой. Он с первых дней постоянно твердил о создании какого-то подполья "против дедов", рассказывал совершенно невероятные истории о том, как он участвовал в каком-то национально-освободительном движении на Украине, нес чушь про какие-то засады с пулеметами на председателей горисполкомов, про горы трупов, заживо сваренных им лично коммунистах, короче, был конченым долбоебом и бакланом, на мой взгляд. Было смешно смотреть, как этот «подпольщик» на следующий день бежал за сигаретами для кого-то из дедов в летную столовую или в чепок, умудряясь купить пачку ТУ или «Родопи» за полцены и при этом принести сдачу. Деды ценили такого незаменимого кадра. Иногда, вечером, во время распития принесенного из ТЭЧ спирта или масандры они подымали этого чувака и просили (отказываться было чревато) рассказать им пару историй из его участия в ОУН или как оно там называлось. А для настроения и смеху наливали ему. Опьянев, этот дятел начинал нести такую пургу, что даже предлагал показать пару секретных ОУНовских приемов рукопашного боя дедам, которые охотно соглашались испробовать на себе мощь этого непобедимого стиля. Грохот мослов борца за независимость о деревянный пол казармы был слышен и в кубрике ТЭЧ, на первом этаже, и даже в комнате дежурного по части, но пили только тогда, когда дежурный был «свой», так что опасаться было нечего. Однажды, после такой вечеринки, пьяного в дугу подпольщика развеселившиеся деды уложили на мемориальную койку Героя Советского Союза — старшего лейтенанта Образцова Бориса Александровича, которая стояла на специальном постаменте в торце «взлетки» и всегда содержалась в образцовом порядке, а над койкой имелся плакат с описанием подвига Героя. Каково же было удивление старшины, когда он увидел полуодетого дрыхнущего борца за свободу, безмятежно храпящего на неприкосновенной койке Героя. Старшина редко когда занимался воспитанием бойцов лично, но в этот день было сделано исключение, а кулак у него был весьма тяжел.

Однако, у нашего антикоммуниста был неплохой талант в рисовании, поэтому он часто проводил время в каптерке или ленкомнате, выполняя заказы по оформлению дембельских альбомов и это у него неплохо получалось.

Через неделю после возвращения в казарму я загремел в санчасть. Выполняя задачу доставки обеда нашему ДСП (здесь и далее — дежурному по стоянке подразделения), который нес службу с 8 утра и до 8 вечера на стоянке, до которой от гарнизона было километра четыре, я умудрился обморозить себе ухо. Было холодно и дул резкий ветерок, а я все никак не решался распороть свою ушитую шапку, чтобы прикрыть мерзнущие уши. Потом уши перестали мерзнуть, а когда я вернулся в казарму и схватился за них, оказалось, что они стали жесткими как фанера и нифига не чувствовали. Я испугался и стал их яростно растирать, чего делать было категорически нельзя, одно ухо вроде бы отошло, а второе распухло как добрый вареник и нестерпимо болело. Я пытался крепиться изо всех сил, но вечером в столовую, где мы опять чистили картошку, пришел наш старшина, оценил взглядом мой распухший орган слуха и несчастную физиономию, весело заржал как конь и отправил меня в санчасть. Там я был немедленно госпитализирован, и провалялся примерно с неделю. Неплохо отоспался, а также завел полезное знакомство — со мной в палате лежал паренек с узла связи, я помог ему отразить наезд каких-то казахов, мы познакомились и разговорились, после чего перед выпиской он сдал мне страшную военную тайну, благодаря которой я мог при удачном стечении обстоятельств прямо из казармы позвонить себе домой, в Калининград. Наш дивизионный коммутатор имел позывной «Кассета», дозвонившись до него, следовало неразборчиво представиться и начальственным басом затребовать «Завет», если хитрость прокатывала, дальше все было делом техники: следовало у Завета попросить соединить с Жетоном, а того, в свою очередь, с Балладой и попросить Балладу соединить с любым городским номером. Эта штуковина была совершенно бесплатна и я не раз ей пользовался впоследствии, при разговоре слегка мешало странное эхо, видимо связь была релейная и жутко шифрованная. Жаль, что иногда на Кассете сидела старая тетка, которую совершенно нельзя было провести, она обязательно переспрашивала фамилию и воинское звание звонящего, сверялась со списком допущенных лиц и не найдя там такого, посылала в известные места. Молодые же девчонки не утруждали себя возней со списком и часто соединяли без проблем. Я был весьма признателен этому парню, а военную тайну раскрываю только сейчас, по истечении срока окончания подписки о неразглашении.

Вернувшись из санчасти, я был удивлен очередной новостью: наш полк переселили в соседнюю казарму на первый этаж, где раньше был карантин. Пришлось изрядно потесниться, чтобы всем хватило места, койки стали двухъярусными. Наша же казарма должна была быть в кратчайшие сроки отремонтирована и готова к приезду какой-то американской делегации, который планировался весной. Чего только нам не пел наш полковой политрук, расписывая прелести нашей будущей жизни: ленкомната должна была вскоре называться комнатой психологической разгрузки, там планировалось установить цветной телевизор, видеомагнитофон, мягкие диваны, аквариум с рыбками, клетку с кенарями и чуть ли не резиновую бабу должны были завести для всех желающих. Было твердо обещано, что в свободное от службы время мы будем разгуливать по казарме в махровых халатах и банных тапочках. Возможно, всем этим планам и суждено бы было сбыться, только в верхах что-то переиграли и в конце концов эта не то делегация, не то комиссия поехала совершенно в другое место. Но об этом немного позже.

Нас стали припахивать на полеты. Ну, припашкой это можно было назвать лишь с большой натяжкой, мне было очень интересно заняться настоящим делом. Да и посмотреть было на что. Поначалу я ходил наблюдающим за шасси. Должность эта была неофициальной, но, как показала практика, довольно нужной. Нужно было сидеть на СКП (стартовый командный пункт или дальний старт) в стеклянной будке на втором этаже и всю смену пялиться в ТЗК, высматривая наличие вышедших стоек шасси у самолетов, заходящих на посадку. Ежели шасси наличествовали, следовало переключить трехпозиционный тумблер в соответствующее положение, на КДП загоралась зеленая лампочка, давая знать, что все в порядке. В противном же случае загоралась красная лампочка и раздавался звуковой сигнал. Если же никакого сигнала не было, а самолет на глиссаде висел, руководитель полетов приказывал своему помощнику, который сидел в этой же будке, дать по шеям заснувшему за биноклем наблюдающему. Красным тумблером мне пришлось воспользоваться только один раз — заходил на посадку командир первой эскадрильи, подполковник Баженов. Створки ниш шасси у него были распахнуты настежь, а стойки почему-то не вышли. Я протер глаза, убедился, что зрение меня не подвело и жмякнул соответствующий тумблер. Старлей — помощник РП аж подпрыгнул в своем кресле, кинулся ко мне, посмотреть, не ошибся ли я. Убедившись, что все так и есть, он гад, схватил тангенту радиостанции и напрямую обратился к Баженову (ПРП был тоже из первой эскадрильи) по имени-отчеству, сообщил ему о неисправности и заодно представился, короче, это называлось у нас "рвануть жопу". Прогиб, надо полагать, был засчитан. Баженов сделал проход над полосой, поставил кран на уборку, а затем снова выпустил ноги, которые на этот раз вывалились без проблем, развернулся и красиво, с виража, сел. От наглости и находчивости ПРП офигел даже руководитель полетов, который смог только пробормотать по селектору "далеко пойдешь, старший лейтенант…". Впрочем, старлею этому в конце полетов был сделан заслуженный втык. Почувствовав себя героем, он так разошелся, что, увидев заходящий на посадку МИГ-23, который облетывали после капремонта на заводе в Старом Городке, и который по его мнению шел значительно ниже глиссады, он ляпнул в микрофон позывной пилота Мига и порекомендовал ему добавить оборотов. РП не выдержал и в прямом эфире отчитал лейтенанта, не стесняясь в выражениях, ибо глиссада у 23-х на самом деле была более низкой и пологой, а посадочная скорость выше. Миг сел с солидным перелетом.

Перед сменой я получал на КДП ракетницу и 10 патронов к ней, пять красных и пять зеленых — гонять птиц. У торца полосы стояли какие-то пугала, но птицы чаще всего использовали их в качестве насеста. Блестящие ленты средств объективного контроля тоже помогали мало. Поэтому у торца полосы расхаживал солдатик-отстрельщик с ракетницей, который шугал птиц, если их появлялось слишком много, а мы гоняли птичек с крыши СКП, на которую был выход прямо из нашей будки. Один раз я дежурил с ПРП из нашей эскадры и тот пригласил меня во время перерыва на крышу — популять из ракетницы. Была весна, снег стаял, а прошлогодняя трава здорово высохла на ветру. Я взял ракетницу обеими руками, как ковбой в вестерне и пальнул куда-то вдоль земли. Ракета упала в траву как раз за торцом полосы и сухая трава тут же загорелась. Очаг угрожающе разрастался, появился густой дым. Я со спринтерской скоростью одолел дистанцию от СКП до торца и с трудом затоптал пламя. Когда я вернулся, я был весь в саже, вонь кострища от меня была жуткая, а подошвы сапог еще дымились. ПРП ржал от души.

Немало веселили и солдатики-отстрельщики. Они то и дело норовили попасть под садящийся самолет, я лично видел, как передний пневматик прошел в метре от головы бойца, а затем воздушная подушка повалила его на бетон. ПРП не выдержал, сбегал до торца и собственноручно набил раздолбаю морду. Зимой был забавный случай: когда перед началом первой смены полетов, часов в шесть утра взлетал разведчик погоды — обычно наша «спарка». Отстрельщик хоть и был закутан в шинельку, но видать мерз на ветру. Спарка вырулила на исполнительный, после чего экипаж стал наговаривать утреннюю молитву в эфир — "Сегодня такое-то число, столька-то времени, разведка погоды первой смены… бла-бла-бла….", это длилось около минуты, потом они запросили взлет, вышка медлила с разрешением, короче самолет несколько минут стоял на исполнительном и молотил двигателями на малом газу. Обрадованный отстрельщик подошел сзади и стал нежиться в теплых струях выхлопных газов. Я обратил внимание ПРП на идиота за самолетом, но тот лишь махнул рукой — мол, будет урок дураку. Когда взлет разрешили, пилот зажал тормоз и дал РУДы вперед, обороты стали плавно расти, а любитель тепла был поднят в воздух и кувыркаясь полетел, смешно болтая руками и ногами. Он пролетел наверное метров десять, после чего воткнулся головой в здоровенный сугроб, наметенный тепловыми машинами при чистке полосы. Где-то с минуту я наблюдал в ТЗК за дрыгающимися из сугроба ногами и уже хотел бежать на помощь, но боец выбрался самостоятельно. В мощную оптику хорошо видно было его ошалевшее лицо, по-моему, он не сразу понял, что произошло. Мы хохотали от души.

Завтрак обед и ужин наблюдающему, как и ПРП приносили из летной столовой. Это было здорово — хоть раз-два в неделю пожрать по-человечески. Наблюдающим я ходить любил.

Начальство наше также озаботилось о том, чтобы личный состав срочной службы чувствовал, что мы служим в ВВС, а не в какой-нибудь пехоте и организовало для нас курсы переучивания, на которые мы, «молодые» ходили где-то с месяц. Здесь в мою голову вложили все, что я должен был постичь за полгода учебки. После сдачи зачетов сдавшим присваивалось гордое звание действительного механика самолета третьего класса и разрешение работать на стоянке и на ЦЗ. Я был в числе сдавших.

Зимой работать на бетонке было не сахар, но это была настоящая работа, чем я страшно гордился. В дни полетов механиков не ставили в наряды, они были на полголовы выше остальных «молодых». «Деды» в полетах не участвовали, это для них было западло.

Я был приписан к борту N43, техник мой был старший лейтенант Козенко (надеюсь, уже полковник) добрейшей души человек, борт был изделием 9-12, то есть МИГ-29А. Это было существенно, так как именно в этой модели имелся замечательный десятилитровый бачок в правом наплыве крыла, где плескалась веселая жидкость, именуемая «массандрой» и состоящая из спирта и дистиллированной воды. Зимой, когда на бетонке был жуткий дубак, а от ветра укрыться было негде, после полета самолета на пилотаж можно было взять колпачок от ШРАП (разьем такой, штепсельный), используя его в качестве стакана, нажать на заправочный клапан спиртовой системы в нише правой основной стойки шасси и нацедить грамм 50 веселой согревающей жидкости. В среднем за смену производилось 4–5 вылетов, так что к концу смены можно было реально нагрузиться.

На меня, как на механика возлагались разные обязанности: расчистка стоянки и плоскостей от снега (ну, это святое), чехление-расчехление, все заглушки, контроль масла двигателей и КСА, заправка топливом, воздухом и маслом, тормозной парашют и буксировка. Было еще куча мелких обязанностей — летом протереть керосином козырек остекления кабины от намертво влипших туда мошек, святой обязанностью также была доставка кассеты со считанной информацией бортовых самописцев на объективный контроль, да и вообще, нам вменялось делать все, чего технику в голову взбредет.

Моему технику что-нибудь плохое в голову взбредало очень редко.

Интереснее всего была буксировка. Я должен был сидеть в кабине самолета и в случае отсоединения водила — здоровенной такой оглобли на колесиках, изо всех сил жать на рычаг тормоза, который был похож на велосипедный и находился на рукоятке управления самолетом. И ни в коем случае больше ничего не трогать (ага, как же!).

Как-то раз, когда полеты были назначены на первую смену, то есть с раннего утра, случился невиданный туманище. Полеты вроде хотели даже отбить, но на метео сказали, что через час туман рассеется и было решено вытаскивать технику на ЦЗ. Наш борт буксировали крайним, я забрался в кабину и тут техник приказал мне включить аккумулятор и БАНО (бортовые навигационные огни) в режим попеременного мигания. Я возликовал, включение аккумулятора означало, что почти вся ботовая сеть самолета находится под напряжением. И я начал с энтузиазмом изучать назначение всяческих многочисленных кнопочек и тумблеров, обойдя своим вниманием лишь зачекованные в нерабочем положении держки катапультирования. Занятие было приятным. Нажав на кнопку "контроль ламп" я добился того, что кабина стала похожа на новогоднюю елку — засветились все лампы, табло и подсвечиваемые кнопки. Далее мои шаловливые ручки прошлись по прибору тестирования различных систем и я выполнил полный цикл тестов. Поигравшись механизмом электротриммирования руля направления я таки добрался до кнопки выпуска тормозного парашюта на рукоятке управления двигателем. Сзади раздался глухой звук, я слегка испугался, но ничего страшного не случилось, и я успокоился, продолжая настойчиво овладевать матчастью. Тягач впереди внезапно остановился и заглох. Безуспешно попытавшись тронуться несколько раз, водила открыл капот «Урала» и стал что-то там ковырять. Но это не помогла. Едва тронувшись, тягач тут же глох. Техник мой тоже вышел из кабины тягача размять ноги. Они уже вдвоем попытались выяснить неисправность, но у них опять ничего не получилось. Я, ничего не подозревая, сидел у себя в кабине. Техник по привычке стал обходить самолет, и застыл с раскрытым ртом — позади самолета зеленой колбасиной вытянулся в струну за что-то зацепившись на земле тормозной парашют. Заправленный самолет весил 18 тонн, усилие разрыва фала ТП было велико, естественно тягач глох. Если убрать из последовавшей за этим речи техника все идеоматические выражения, то можно сказать, что он промолчал. Я узнал о себе и своих ближайших родственниках немало нового и интересного. Пообещав совершить со мной половой акт в извращенной форме, Козенко с позором высадил меня из кабины, заставил водителя сдать назад, отцепил парашют и, вручив мне эту гору авизента-66, послал пешком на ПТС, где эти парашюты укладывали, это было довольно далеко и катило за наказание. Пришлось идти. Но техник мой был человеком добрым и отходчивым, поэтому не сдал меня начальству, а через неделю и вовсе забыл об этом инциденте и снова доверил буксировку.

С тормозным парашютом мне не повезло еще раз, уже значительно позже.

Шли полеты, вторая смена. Меня утром сняли с наряда, отправили на полеты — людей не хватало. Вечереет, холодает. У меня по плану 4 вылета, после чего я должен чехлиться и идти спать. А спать хочется зверски, на ходу засыпаешь. Заруливает борт после четвертого вылета, уже около 10 вечера, холод зверский, техник меня пинками выгоняет из чехлов, где я закутавшись как медведь в берлоге, урываю поспать по 15–20 минут. Я в состоянии зомби заправляю перелац топливом и воздухом, ставлю ТП, ставлю заглушки на ВЗ, ВВЗ, сопла, ПВД, КОЛС, затаскиваю тяжеленный основной чехол на спину и начинаю его расправлять. Тут к нам радостно скачет летчик, размахивая ЗШ, которому разрешили слетать на нашем борту пятым вылетом. Это была совершенно безрадостная для меня перспектива, техник тоже не в восторге — со стоянки мы теперь уйдем после всех. Пока все будут буксироваться, нам еще придется ждать возвращения борта. Грустно.