Чтение онлайн

– Да ты вообще чмо, сержант, и ты будешь мыть у меня полы! Я тебе приказываю!!! — заорал он, явно выходя их себя.

После этого я решил, что официальная часть церемонии закончилась и доходчиво объяснил тупому старлею, кто из нас чмо, почему я не буду мыть полы в его дежурке, где я его вообще видал и в каких связях состоял с его ближайшими родственниками, попутно обозвав его шакалом. Все это я проделал монотонным, негромким голосом человека, уставшего общаться с идиотом. Эффект был потрясающим, я даже начал опасаться, что этот придурок сейчас схватится за кобуру, похоже, я слегка переборщил.

Я не буду дословно приводить здесь его речь, но если убрать из нее ненормативную лексику и оскорбления, суть ее вкраце была такова: он не будет докладывать об этом инциденте начальству (стукачом я его тоже обозвал), но завтра вечером промеж нами непременно состоится в лесу дуэль на кулачках, где он мне все объяснит. Биться на кулачках с этим монстром мне не улыбалось, с таким же успехом я мог бы сражаться с ковшовым экскаватором, но я так устал, что мне уже было наплевать, что будет завтра. Я поднялся на наш второй этаж, разделся и плюхнулся в койку, после чего сразу же заснул.

Пробуждение было нерадостным — у моей койки словно в почетном карауле выстроился весь командный состав эскадрильи во главе с комэской, а также собственной персоной замполит полка, подполковник Кирсанов. Они с грустью смотрели на меня, пока я одевался, недоумевая, чем же это моя персона могла привлечь столько серьезных людей. Все выяснилось через несколько минут: Шишкин предъявил мне рапорт, написанный на его имя старшим лейтенантом Пчеловодовым, где красочно описывались события минувшей ночи, причем он перечислил все ругательства, которые, исходя из этого рапорта, были адресованы не ему лично, а всем офицерам полка. Мало того, что этот пидор не сдержал своего обещания, он еще сочинил такой увлекательный рассказ о моем нравственном и моральном падении, описав при том свои душевные муки и горечь переживаний за поруганную офицерскую честь, что мне светила как минимум парочка расстрелов у кремлевской стены под барабанный бой. Оправдываться было бесполезно, дело свое этот говнюк сделал блестяще, со знанием предмета.

Я молча выслушал вердикт: для начала 10 суток гарнизонной гауптвахты в Малых Вяземах должны были скрасить мою грусть, далее предполагалось посмотреть на мое поведение. Похоже, я приплыл. В Малые Вяземы отправляли только самых отъявленных преступников и нарушителей воинской дисциплины, оттуда возвращались только через санчасть и с сильно подорванным здоровьем. У каждого уважающего себя бойца на случай отправки в столь живописное место была затарена сигаретка, где табак был перемешан с фторопластовой крошкой. Откурив такую штуковину, человек имел все признаки тяжелого отравления, высокую температуру, понос, рвоту и прочие радости жизни и не мог пройти в санчасти освидетельствование на пригодность к отсидке — вот что делалось, чтобы не попасть туда. Губарями там держали исключительно хохлов, которые даже своим землякам не давали послаблений, заставляли арестантов зимой маршировать в одних трусах на морозе на плацу, распевая песню "Белые розы", и еще множество всяческих пакостей там приходилось терпеть бедным сидельцам. Само название географического пункта Малые Вяземы произносилось шепотом, после чего правилом хорошего тона считалось перекреститься. Десять суток там легко превращались в двадцать — стоило только не так посмотреть на кого-нибудь из персонала. Местная губа по сравнению с этой тюрьмой считалась просто санаторием. Теперь мне предстояло испытать на себе все эти ужасы. Тогда я не курил — сигаретка с фторопластом вряд ли меня спасла бы.

После обеда меня велели отправить в санчасть на освидетельствование, а до той поры я был посажен под замок в помещении сушилки. Не знаю, чем я так оказался дорог господу нашему Богу, но он в тот день сотворил Чудо. В этот день по плану у нас были полеты во вторую смену. И вот на полетах-то все и случилось. Летуны наши отрабатывали фигуру группового пилотажа «ромб», когда по какой-то причине самолет гвардии майора Шерстнева, начальника штаба нашей эскадры, столкнулся в воздухе с самолетом капитана Каташинского, въехав ему в зад, и срезав воздухозаборником половинку одного киля его МиГа. Дальше все произошло в соответствии с законами физики: обломки киля попали в лопатки компрессора низкого давления одного из двигателей, затем проникли в компрессор высокого давления, а оба они вращаются на приличных оборотах, во все стороны веером полетели лопатки этих компрессоров, пробивая все на своем пути: баки с горючим, трубопроводы масло-, гидро- и воздушной системы, попали во второй двигатель, который тоже сыпанул веером осколков лопаток во все стороны и вышел из строя. В придачу ко всему от удара у Шерстнева сорвало обтекатель РЛС и задрало под углом 45 градусов вверх. Машина задрала нос, потеряла скорость, а с ней и подъемную силу, и закружилась в вальсе штопора. Пилот принял единственное правильное решение и вышел из кабинета, воспользовавшись услугами катапультируемого кресла К-36ДМ, спасшего жизнь не одного летчика. А самолет упал в поле под Наро-Фоминском, зарывшись на несколько метров в землю, в которой пару дней что-то горело и дымилось. Шерстнев благополучно приземлился и был подобран службой ПСС.

Каташинский же, почувствовав удар, но так ничего и не поняв в первый момент, вышел из «ромба». В срубленном киле как раз находилась антенна радиостанции, поэтому он остался без связи. Действуя согласно инструкции на случай потери связи, он спокойно развернулся, выполнил заход и благополучно сел. То, что у него отсутствует один киль, он увидел уже, катясь по рулежке на стоянку. Ну а на земле ему уже все рассказали. Эскадрилья наша понесла тяжкую утрату: погиб борт? 45 — наш спиртоносный поилец и кормилец, погиб, спасая меня от Малых Вязем, в которые я, конечно же, не поехал, потому что в суматохе про меня тут же забыли, а когда вспомнили — было уже поздно, после драки кулаками не машут. Добрый наш старшина велел мне сидеть в сушилке три дня и никуда оттуда не высовываться, кроме как в туалет. Еду мне приносили «духи» и «молодые» в котелках из столовой. Почти всю эскадру забрали на раскопки ямы, ребята притаскивали мне всякие штучки, даже слегка изуродованное огнем и ударом металлическое зеркальце от КОЛС — квантово-оптической локационной станции. Типа сувенир, на память. Я до сих пор храню дома кусочек того борта. Пчеловодов потом несколько раз пытался напомнить комэске о том, что я так и не понес заслуженного наказания, но я перед этим посидел на СКП наблюдающем за шасси в паре с капитаном Каташинским, где имел с ним продолжительную беседу об этом случае, и смог объяснить ему, кого имел в виду, назвав Пчеловодова шакалом, рассказал всю историю, как оно было на самом деле, и попросил его передать мои извинения всем остальным офицерам. И он, как видно, слово свое сдержал. С тех пор мои добрые отношения с летчиками и техниками восстановились.

Инженер же наш, добрый дядька Кириченко, помятуя о событиях с Эдиком и моим рапортом, пару раз пытался меня наказать, заставив на стоянке вымыть полы в эскадрильском домике, но я резонно ему возразил, указывая на то, что на всей территории стоянки нет чистой воды, не считая бачка для питья. А если я возьму оттуда воду, то, во-первых, ее мне все равно не хватит, а во-вторых, техники просто настучат мне по шее. "Чем хочешь мой, хоть керосином!" — ответствовал он, и я с энтузиазмом взялся за дело. Когда я развозюкал тряпкой керосин по половине полов коридора, из классов начали как пули вылетать ошалевшие от керосиновой вони техники, отобрали у меня швабру и тряпку, а также ведро с керосином и пригрозили прилюдно начистить репу. Больше меня заставлять мыть полы не рисковали.

Второй залет случился уже после приказа, когда я перешел уже в разряд «дембелей» и торжественно спорол лычки с погон, чтобы не сильно выделяться. Собственно, в этот день я должен был идти в караул, как раз случилась наша караульная суббота, я даже выбрал себе пост, на котором хотел бы стоять — в разводящие меня было уже заманить невозможно, мне порядком надоел этот геморрой со жратвой и розыском спящих часовых по территории объекта. Но вмешался его величество случай. В ту пору армия наша повально переодевалась в новую повседневную форму одежды — «афганку». Еще ее называли «эксперименталкой». На нас, «дембелях», решили видимо сэкономить, какой смысл одевать в новую форму балбесов, которые через пару месяцев будут уволены из славных рядов ВВС? Так мы и ходили в ПШ, в зверски изогнутых как у эсэсовцев в кино про войну (да и как у нынешних господ российских офицеров) фурагах, на которых красовались почти свернутые в рулон кокарды, с бляхой «деревянного» ремня (кожаные свои мы вручили новоиспеченным "черпакам"), висящей на яйцах и воротником, расстегнутым до пупа. Одним словом, «дембеля». И вот, по причине нехватки личного состава нам пришлось идти в караул. Но, когда перед подготовкой к караулу нас застроили перед казармой, откуда-то свалился проверяющий из штаба дивизии, который решил проинспектировать процесс подготовки к этому мероприятию. Увидев нас в строю, он на пару минут потерял дар речи, а потом устроил дикую истерику, велев срочно нас переодеть или вообще заменить к такой-то матери на людей, чей внешний облик в его понимании больше соответствует воину рабоче-крестьянской непобедимой и легендарной. Старшина, который, скорей всего, уже нашел применение «лишним» комплектам «афганки», предпочел выбрать второй вариант. И мы остались не у дел, чему, впрочем, не сильно огорчились. Я, как хороший мальчик, пошел в библиотеку, взял интересную книженцию и уселся в читальном зале. Где и нашел меня Узбек, соблазняя угощением в «чайнике» и походом в видеосалон. Я недолго ломался и мы ринулись осуществлять задуманное. Как сейчас помню, в видике крутили фильм "Безжалостные люди". Посмотрев его и отведав пирожных в чепке, мы совершенно расхотели идти на ужин, кроме того, Узбек поведал мне сегодняшнее меню, у него в столовке работал земляк. Выходя из Дома офицеров, мы заметили очередь в кассу и на всякий случай поинтересовались у народа, какой будет вечером фильм. Ответ ошарашил — в этот вечер собирались показывать "Крокодил Данди -2". "Пойдем, слепим дежурному отмазку на ужин и вернемся, больно уж фильм хороший!" — молвил Узбек и мы, смешавшись с толпой солдатиков, выходящих из ДОФа, двинули в сторону казармы. Тут-то нас и заметил патруль, причем патруль был не полковой, а из батальона связи. Уж больно мы выделялись из толпы своим распиздяйским внешним видом, являвшим собой высшую точку глумления над формой советского солдата. В принципе, ничего страшного не случилось бы, даже если бы нас и забрали в комендатуру, второй патруль был наш, полковой, нас бы все равно отпустили, разве что заставили подтянуть ремень и застегнуться. Кроме того, у меня при себе был жетон посыльного, который для меня раздобыл добрый техник Коля Гусев, с печатью, закатанный в пластиковую корочку. Он давал право шляться по всей территории гарнизона безо всяких ограничений. В общем, особых проблем не было, но я их найти умудрился. Когда начальник патруля, здоровенный двухметровый жлоб в звании старлея зычно гаркнул: "Товарищи солдаты, подойдите ко мне!", мы сразу поняли, кого он имеет в виду, но виду не подали, ибо товарищей солдат вокруг было более чем достаточно. "Это я вам, говорю, не надо голову в плечи втягивать!" — гаркнул начальник патруля и, раздвигая толпу, как ледокол, двинулся в нашу сторону. Тут-то Узбека и дернул черт за язык. "Бежим!" — предложил он, — "только в разные стороны!". А меня черт дернул его послушать. И мы ломанулись. Стоит ли говорить, что патруль погнался именно за мной — я в этих делах отличался редкостным везением. Тут-то я и понял, что бегать в сапогах, в которых отсутствуют портянки, а присутствуют цивильные носки, очень неудобно. Что почти год отсутствия занятий спортом успешному уходу от погони не способствуют, что зарядка — все же стоящая вещь. В общем, я пробежал в красивом темпе метров двести, а за казармой роты охраны сдох окончательно. Патрульные-солдатики шибкого рвения в погоне за мной не проявили, как и следовало ожидать, а вот красавец-старлей, который, наверное занимался спортом, не в пример мне, воспринял попытку убежать от него как личное оскорбления и тяжко бухал сапогами уже почти за моей спиной. Надо было как-то спасаться и я нашел выход. Между двумя казармами в этом месте был небольшой плац, одну из сторон которого украшал длинный щит на металлических ногах, на котором были изображены строевые приемы. От земли до нижнего края было где-то около метра. Я быстро поднырнул под щит, длинный же старлей вынужден был обежать вокруг него. Я нырнул обратно и проделал этот фокус еще несколько раз, восстанавливая дыхание и соображая, куда мне рвануть дальше. Начальник патруля наконец-то понял, что его элементарно парят, и среагировал, на мой взгляд, совсем неадекватно — он достал из кобуры пистолет, который там почему-то оказался вместо огурца, и, выразительно клацнув затвором, громко заорал: "Стой, стрелять буду!!!". Я застыл на месте и обернулся. Черный зрачок «Макарова» смотрел прямо на меня, а в глазах старлея было такое бешенство, что я счел за благо побег прекратить и сдаться этому сумасшедшему военному. Быть застреленным каким-то лейтенантом за месяц до дембеля в мои планы совершенно не входило. Он подбежал, чувствительно пощекотал меня двумя добрыми ударами по почкам и ребрам, после чего я был с позором отконвоирован в нашу комендатуру и посажен в кутузку размером метр на метр. Подошел наш патруль, но освободить меня не было никакой возможности — комендант уже был в курсе дела. Ночь я провел, свернувшись калачиком на холодном бетонном полу, подстелив под себя свой китель, а под голову подложив неуставной технический свитер-вшивник. В кутузке ярко светил плафон, мешая спать, но ночью лампочка в нем милосердно перегорела. Наши патрульные, улучив момент, просунули мне под дверь газету, на которую насыпали семечек, ими я и питался. Я просидел в кутузке почти все воскресение, все это время через маленькое окошечко в двери на меня то и дело приходили поглядеть мои начальники, которые в выходной день часто хаживали через КПП?1, в здании которого и размещалась комендатура. Я чувствовал себя редким животным в каком-то зоопарке. Наш эскадрильский инженер, майор Кириченко тоже не отказал себе в удовольствии взглянуть на поверженного врага, пообещав через дверь, что на этот-то раз тюрьмы мне уже не миновать. Я сидел, прислушиваясь к голосам в комнате помощника начальника коменданта, пытаясь угадать, как повернется на этот раз моя судьба. Добрый Господь на этот раз самолет ронять не стал, да и полетов в выходные не было, но и бензина в комендатурскую машину не добавил, за что ему большое спасибо. Наша гауптвахта, как выяснилось, была на ремонте, а в пресловутые Малые Вяземы меня нужно было на чем-то везти. Бензина же было в обрез, насколько я понял из витиеватой брани ДПНК, который долго с кем-то ругался по телефону. В конце-концов, ближе к шести вечера, когда приближалась смена, меня выпустили из узилища, вручили тряпку и таз (блин, что за сходство методов воспитания!) и сделали предложение, от которого невозможно было отказаться. Помятуя недавние события, отказываться я не стал, решив пойти другим путем. Присев у таза, я схватился за бок и со стоном повалился на пол, скорчив страдальщицкую рожу. Насмерть перепуганный ДПНК выскочил из-за своего баръерчика и бросился ко мне. Я сообщил ему о смертельной боли в районе почек, вспомнив, что вчера меня прилично отоварил начальник патруля, сказав, что то ли это от удара, то ли ночью я простудился на холодном полу. Меня бережно подняли под руки и усадили на скамейку. Хорошо, что самого коменданта не было — он таких больных враз излечивал. ДПНК же, видимо, в таких делах был не столь искушен, и комедия моя удалась на славу. Вместе с нашим сменившимся патрулем я был отправлен в казарму. Торжественный исход мой из комендатуры, однако, был сопровожден звонком дежурному по полку, которым, к счастию моему, оказался не Пчеловодов. Дежурный по полку хмуро оглядел меня, вручил штыковую лопату и предложил прогуляться до здания штаба полка, дабы потрудиться там во искупление своих грехов на уборке прилегающей территории. Я не стал противиться, взял лопату и молча убыл в указанном направлении. У штаба я встретил здоровенного молдаванина Тарлапана и еще ребят-писарей, которые курили у входа, нежась в лучах закатного солнышка. Увидев меня с лопатой, они пришли в столь буйное веселье, что тут же притащили из канцелярии фотоаппарат, и мы сделали классную серию снимков с лопатой, которые я непременно приложу — они у меня сохранились. Поболтав с ребятами о том, о сем около часа, я взял свою лопату и направился обратно в казарму, где сдал инструмент дежурному по полку и доложил о выполнении задания. Пойти проверить он не рискнул и велел мне убираться с глаз долой, что я тут же и сделал с большим старанием.

На следующий день я развел нашего каптерщика, Климыча, на вполне приличные крепкие кеды и синие штаны от летней «технички» и взялся за приведение своего тела в правильную физическую кондицию. Независимо от погоды я вставал в 5 часов утра и пробегал свои 5–6 километров, особое внимание уделяя рывкам на выносливость и быстрому подъему по лестнице, ведущей от правительственного санатория в Герцено к берегу реки Москва. Там было около сотни ступенек. Тело сопротивлялось, как могло, но очень быстро набирало утраченные навыки. Апофеозом моей спортивно-оздоровительной деятельности стал случай, когда я решил усложнить задачу и начать тренироваться на пересеченной местности, то есть в лесу. Тут то и сыграла со мной природа злую шутку. Как известно, человек, оставаясь без ориентиров, начинает описывать круги по часовой стрелке. А поскольку в тот день небо было беспросветно серым, то вместо дороги, ведущей от Герцено к части, я выбежал на параллельную ей, только на другой стороне леса. И повернул налево, будучи в полной уверенности, что я возвращаюсь домой. На самом же деле, я от городка удалялся. Сомнения начали зарождаться в моей голове, когда дорога стала подозрительно незнакомой. А когда я увидел село и придорожную табличку «Окулово», то окончательно понял, что заблудился. Приближалось время построения на завтрак, а до городка было, судя по всему, как раком до Китая. Я повернул обратно и через некоторое время с удивлением узрел, что я выбежал прямо к пятому КПП и к своей родной стоянке самолетов второй эскадры. Преодолев четыре километра до казармы, я все-таки успел на построение и не остался без завтрака. Как выяснилось впоследствии, я пробежал в тот день в общей сложности 16 километров. Результаты этих тренировок не заставили себя долго ждать. После посещения второго видеосалона, который находился уже в жилой зоне, при выходе мы были атакованы патрулем, устроившим там засаду. Скромно замечу, что это был бег с препятствиями, а я был лучшим бегуном на поляне, как сайгак перескакивая через всевозможные живые изгороди и заборчики. На территории служебной зоны я оказался первым. Так что рассказы о несомненной пользе спорта в военном деле — отнюдь не пустая болтовня. Пожалуй, о спорте все.

Весной прошли слухи о том, что нашу «придворную» эскадрилью сделают таковой абсолютно законно, присвоив ей статус официальной пилотажной группы «Стрижи» вместо безликой второй АЭ. В связи с этим наши самолеты будут перекрашены в соответствующую статусу пилотажников раскраску, как у буржуев. И прошла уж совсем невероятная молва, оказавшаяся правдой, о предстоящем дружественном визите нашей эскадры не куда-нибудь, а в саму Францию, в гости к аналогичной французской пилотажной группе «Нормандия-Неман», каковая на моей памяти уже один раз прилетала на Кубинку с дружественным визитом. Разумеется, нам, срочникам, ловить было нечего — нас бы никогда туда не взяли, но среди техников началась настоящая подковерная борьба за право попасть в эту командировку. Вскоре слухи подтвердились, и уже первые машины, перекрашенные в бело-синий цвет, разукрашенные стрелами вдоль бортов, и с расположенных на киле бортовыми номерами, появились на стоянке. Сначала нас даже пытались заставлять ходить по ним в специальных матерчатых чехлах, надеваемых на обувь, но они так лихо скользили по плоскостям, что от этого решили отказаться, чтобы избежать травм. Началась обычная для советской армии дурь: в целях маскировки лейтенанты летели в чине прапорщиков, майоры — лейтенантами, полковники — в погонах капитанов. Как для летчиков, так и для техноты, были пошиты супермегакомбинезоны, с большим количеством нашивок, именными бэйджиками и эмблемой новоиспеченной пилотажной группы. За обладание таким комбинезоном началась настоящая охота. Полететь к французам в гости могли только лучшие, поэтому поток анонимок, кляуз и всевозможного компромата возрос до неприличных величин. Проще всех было летчикам — за них никто поехать не смог бы, там нужно было летать, причем летать красиво, слаженно, без права на ошибку. Поэтому они наблюдали за всей этой возней снисходительно. В конце концов все утряслось и ранним майским утром наша пилотажная группа, сделав круг над аэродромом, устремилась в сторону аэродрома Нивенское в Калининградской области, где должна была произвести промежуточную посадку и дозаправку. Мы махали им вслед белыми платочками, у кого они были.

В полку воцарилась сонная, ленивая тишина, какая бывает тогда, когда разом сваливает все начальство и начинается тихая, спокойная жизнь. В последний раз такое я видел, когда весь наш полк летал на ракетные стрельбы в Мары.

Возвращение было триумфальным. Французы были поражены возможностями, как русской техники, так и личного состава, творящего чудеса стойкости в ходе различных застолий. Вид русских, запивающих кальвадос молодым вином, и при том абсолютно не хмелеющих делал мысль о войне с ними просто крамольной. Войной такой народ победить нельзя. Из любых пустот самолетов, включая отсеки для патронных ящиков, вываливались различные шмотки, сувениры, радиоаппаратура, видеомагнитофоны, ящики с вином — только живых француженок не было, а все остальное было в ассортименте. ИЛ-76 с запасными частями и техперсоналом, по слухам, еле взлетел с последней плиты, ибо был настолько перегружен, что теоретически взлететь был просто не должен. Но мастерство не пропьешь — все благополучно вернулись в родные пенаты. Я горд, что хоть в какой-то мере был причастен к этим событиям.