Чтение онлайн

«Красного сухого вина и четверть сыра Rougette с красно-белой корочкой гарсон» были его первыми словами на пути нашей с ним павшей сломленной дружбы. А затем три изнеженных слога «Си-ву-пле»

«Какие вы предпочитаете сыры гарсон?», было его вопросом. «Ведь во Франции всё зависит от того какие вы предпочитаете сыры, ваши убеждения, принципы и даже ваша жалкая убогая жизнь», безапелляционно ответил он.

Да и вправду Франция может гордиться своим титулом «страна сыров». Ведь только здесь вам не хватит всех календарных дней для того чтобы испробовать все виды твёрдых и мягких благородных сыров, так как их количество превосходит число дней в календаре. И только здесь в застолье перед десертом вам подадут на блюде-подносе от десяти до пятнадцати видов сыра. Дабы не гневить французов, как правило, для перебивания вкуса всех других сыров, последним по очерёдности вам предстоит отведать сыр Рокфор (roquefort), которого Дидро провозгласил «королём сыров». Обладая таким титулом, о нём даже упоминается в эпосе о Карле Великом.

Страна сыров. Как сказал французский гастроном Антельм Брилья-Савара: «Еда без сыра – это как красотка без одного глаза!».

Люди всеядны. Мы питаемся теми, кто заполняет наше голодное сознание, кто отуманивает наши взоры, угождая нашему не прихотливому выбору близких людей. Нам дорого чувство причастности в чьей-то судьбе, в особенности причастность в жизни родственных душ.

Может быть, оно и верно что, «красота в глазах смотрящего» [16] . Мы ведь всецело доверяем выбору глаз, зеркалу нашей души. Верить лишь тому, что видишь, не воспрещается, как и не возбраняется дорожить тем, кому веришь.

Эта всеядность дружбы оставила после себя горький привкус во всём моём последующем существовании. Именно существование. Я влачил жалкое существование человека, которому ни единожды стоило бы исповедаться в своих грехах. Но исповедоваться стоит лишь тем, кому есть о чём сожалеть. Мне же в свою очередь не о чем сожалеть.

Нет! Ни о чем. Нет, я не жалею ни о чём. Non! Rien de rien… Non! Je ne regrette rien [17] .

Необходимо неизменно помнить изначальность встреч, первостепенность бесед, первоначальность слов. Ведь жаждущий ищет сток, а не исток. Всё одушевлённое и неодушевлённое имеет своё начало и конец. Ценна лишь первозданность красоты, а не её увядание. Каждый шаг, рывок, шажок пред тем как претвориться в движение хранит в себе первоначальную поступь. Так и люди переоценивают рождение жизни, умаляя ценность конечного исхода.

Я не смог сберечь и спасти исконное мгновение радости общения, оно было повержено нещадным оружием времени.

Первая встреча была подобна наплыву предрассветных волн. Снежные хлопья облаков ясно опоясывали бескрайний небосвод. Благостное светило земли обнажало городскую панораму. Благодаря бризовому дуновенью ветра деревья перешёптывались между собою шелестом листвы. Хвойные пирамидальные кипарисы и медленно растущие вечно зелёные кустарники самшитов беззаветно наполняли город незаходящего солнца амброй свежего воздуха. На тот момент мне показалось, что всё вокруг было заполонено благоуханием белых душистых цветов чилийского жасмина «Mandevilla laxa» и ярко-малиновыми цветками бугенвиллии «Bougain ville aglabra» произрастающих в садах «Jardin des Plantes». В то самое мгновение мне захотелось прогнать всех, кто казались мне сорняками среди благого цветка. В тот самый миг мне бы хотелось перенести наше общение в шатёр густых кронов деревьев обращённые к небу, наполненные ароматами и украшенные соцветиями посаженных лиан и кустарников сохраняя изначальность встречи. Я желал не скончания наших слов. Нашей первой беседе было положено брести вдоль тенистых аллей всего Монпелье. Именно в тот момент в голову врезались слова «как хорошо гулять в саду античного города и мечтать об удовольствиях» [18] .

Непостижимо как, но с первого взгляда я узрел в нём своё Альтер эго. Эта была подлинная и в тоже время вымышленная мною личность человека. Не успев в достаточной мере узнать его, я начал обожествлять в нём все самые благоприятные качества человека. Он был единственной нитью, удерживающей меня от падения, и с такой же бравой силой он мог внушить моему сознанию всё, что ему заблагорассудится, обладая возможностью подвести меня к чему угодно, невзирая на то какими это могло для меня обернуться последствиями.

Его звали Александр. Победитель во всех отношениях, его имя всецело и без остатка соответствовало его нраву и характеру. Со спесью не упрятанного им самолюбия, придающее выражению его лица наличие одного из смертных грехов, благодаря которому он так часто отвергал от себя людей. Его вечно одутловатое лицо, с оттенком жуткой высокомерности, постоянно вознаграждало его всеобщим вниманием и жаловало любопытством. Он был высокого роста (в метрах сто восемьдесят четыре), красивой наружности. Шатен слегка кудрявыми густыми волосами, легонько спадающими поверх ушей. Миротворец, вознаградивший его проникновенно зелёными насквозь пронизывающими глазами, отчётливо прочертил во взгляде его обжигающий силуэт пленяющей красоты. Но та красота, что исходила из глубины его сердца, могла излечить неисцелимое. Брови, обособленно простирающиеся поверх очей, явственно взвивались, придавая его взору легкомысленную примесь обольщения, кою он так часто использовал, тем самым обескураживая дурманящим взглядом, своих обозревателей. Слегка припухлые щёки с одной ямочкой на правой щеке и лёгкая щетина на его лице своего рода оставляли брутальный отпечаток на его внешности. Голос его эвфонией музыкального аккорда, исходил из его уст неосязаемо витая в воздухе. Беспечное отношение к жизни выразительно проявлялось во всех его поступках, и доминировало в нём непригожим изъяном. Мысли его были погружены во что-то бездонное и недоступное заурядному провинциалу. Впоследствии его появление на моём жизненном пути, ввергло меня в сплошное самосожжение некогда наличествующих во мне добродетелей.

Наша первая встреча произвела на меня незабвенное впечатление. Перекинувшись с ним парой фраз, между нами как показалось нам обоим на первый взгляд, выстроился барьер недопонимания друг друга. Но его искушающая искренностью улыбка, которой он одаривал всех при первой встрече, молниеносно врезалась в моё подсознание. Так улыбался Джек Гэтсби. Великий Гэтсби.

Уже после знакомства с ним, в минуты бессонной тоски, я всегда воспроизводил в воображении эту восхищающую своей добротой улыбку. В нашей памяти вскользь промелькнуло ощущение того, что мы сталкивались с ним однажды. Так бывает со всеми, кто находит в ком-то отдушину.

Мой безызвестный читатель прости мне мою излишнюю красноречивость, но когда встречаешь своего человека, то невозможно хулить его. В памяти нужно хранить лишь первозданность красоты.

«Mon ami [19] примите благотворное участие в моём одиночестве», вымолвили его уста.

В ответ я лишь смог промямлить: «Меня ещё никто не называл другом».

«Значит, вам и не о ком сожалеть», каким злобным было его замечание.

Бокал, объятый в его ладони, багровел от остатков винного содержимого на дне и переливался с цветом его венозных линий рук. «И, осушив до капли чашу, Увидел истину на дне» [20] писало солнце русской поэзии. Вот и наша истинность встречи была в то мгновение ещё не познаваема, но уже проступала из глубин.

Мой погожий рабочий день в момент нашей встречи тянулся нескончаемостью часов, минут, секунд. Мимоходом я украдкой посматривал, как доедаются дольки сыра с каёмочкой розоватой плесени. Я тешил себя надеждой, что он тоже пребывает в ожидании полного опустошения caf'e. Отныне с другими случайными людьми я лишь перекидывался парой слов какие и положены были гарсону. Эта сухость моей вербальной речи была несвойственна моим устам. Последний гость за столиком покидал наше caf'e дождавшись свою напомаженную мадмуазель, которая так сияла от радости предвкушения ночной жизни. И лишь за барной стойкой восседал сгорбившийся мужчина пятидесяти лет, чинно напившийся седьмым по счёту бокалом португальского портвейна. По его хмельному признанию мы поняли, что он скорбит по дочери умершей от лейкемии. Разделяя с ним накопившуюся скорбь, мы с пониманием проводили его до дороги и усадили в такси. Ему оставалось только поведать таксисту свой адрес. Как отвратительно возвращаться туда, куда заглянула смерть.

И вот долгожданное необъятное опустение. Александр так и не допивал остатки истинности, кровоточащие по стеклу. Я подошёл к нему, напомнив о пресловутых условностях нашего заведения.

«Мы закрываемся», смог лишь выдавить я.

«Знаю, но я жду друга нашедшего в вашем лице», со всей убеждённостью выговорил он.

Мы вышли из опустелого кафе и брели по пологому тротуару, освещаемого рампами ночных фонарей, над светочем которых резвилась неугомонная мошкара. И в этот самый прогулочный промежуток он поведал мне о том, как оказался в Монпелье. Он жил здесь уже два года. Они вынуждены были переехать во Францию из-за отцовской работы. Он работал в консульстве Великобритании.

Он был весьма обеспеченным молодым юношей, холерик с твёрдым стержнем во внешне-проявляемых им действий. Никогда не вынося наружу тешащих его чувств и не подпуская к себе ни единой души, он оставался одушевлённой инигмой, приводившей в замешательство всех его псевдо друзей. Матери у него не было, умерла она очень рано, смутные и шаткие детские представления о ней подобно невоспламеняющейся зале, были покрыты в его памяти саваном омертвелых воспоминаний. Отец его радовал своим присутствием только раз в месяц, выбираясь, домой как на командировку. За домом смотрела гувернантка, как рассказывал Александр.