Чтение онлайн

Дело принимало дурной оборот. Надо было думать о парашюте, а воспользоваться им в то время не было смысла. То, что осталось бы невыясненным сегодня, все равно пришлось бы выяснять завтра.

Эта мысль подстегнула летчика, и он еще яростнее взялся за дело. Обдуманно швыряя машину, он частыми ударами потоков воздуха, как метлой, сметал огонь.

Языки пламени стали укорачиваться, пропадать и наконец исчезли совсем.

Супруна, когда он вылез из машины, трудно было узнать: его лицо от копоти было черным, как у негра.

– - Думаю, что здесь неудачна бензосистема, -- доложил летчик прибывшему на аэродром начальству.

Когда сняли капоты и осмотрели моторную установку, то диагноз летчика-испытателя полностью подтвердился.

Бензопроводка была устроена так, что когда машина зависала некоторое время вверх колесами, система переполнялась, горючее, вытекая, попадало на раскаленный мотор и воспламенялось.

Правильность диагноза Супруна подтвердилась еще и тем, что, когда устранили обнаруженный летчиком конструкторский дефект, самолет вновь обрел свой "добрый" характер.

Два "одноногих"

Машина, на которой Краснокутнев носился над летным полем, -- новый скоростной истребитель, -- имела, как и большинство других наших машин, две ноги шасси. И то обстоятельство, что у него в это время сиротливо торчала только одна, сильно занимало и беспокоило летчика.

Испытатель невольно вспомнил необычную машину, которую он испытывал несколько лет назад. Она была одноместной, предназначалась для воздушных гонок, и потому конструктор выполнил все так, чтобы как можно меньше деталей выступало наружу. Даже фонаря летчика, обычно возвышающегося над фюзеляжем каждого самолета, у нее не было. Но особенно оригинальным было шасси. Самолет опирался на одно небольшое, расположенное под мотором колесо. Две подпорки, расположенные по концам крыльев, поддерживали из и предохраняли от ударов о землю. В полете это своеобразное шасси убиралось, и машина развивала исключительно высокую по тем временам скорость, не имея себе равных. Управлять, однако, этим самолетом было довольно трудно. Обзор был крайне ограничен. Крыльевые подпорки при рулеже неоднократно ломались, и машина часто взлетала и садилась на одно лишь колесо. Несясь по земле, она при небольших толчках размахивала крыльями, как канатоходец руками для равновесия. Но если этот гоночный самолет был, так сказать, по рождению "одноногим", то здесь было совсем другое дело.

Зажав коленями ручку управления, летчик уже довольно долго копался в тесной для него кабине, всячески пытаясь вытолкнуть из крыла застрявшую там по неизвестным причинам вторую ногу. Стало жарко. Он выпрямился, чтобы отдохнуть.

В воздухе нередко из-за какой-нибудь мелочи происходят крупные неприятности. И если во время испытаний обнаруживается беда и на лету ее исправить нельзя, то летчик-испытатель постарается донести эту беду до земли в нетронутом виде. Здесь ее изучат, предупредят завод, и одна беда поможет избежать многих.

Самолет кружил над аэродромом. Летчик снова согнулся. И не всякий, возможно, кто был внизу, понимал, что там, в воздухе, в узкой кабине истребителя, человек упорно борется с машиной. Нога не выходила. Последние капли горючего исчезали в прожорливом горле мотора. Надо было садиться, пока крутится винт и воздух является опорой. Но как сесть? На посадочной скорости в сто пятьдесят километров не так просто это сделать. Машину на пробеге развернет и может приложить к земле с такой силой, что и щепок не соберешь. Летчик отжал ручку и низко пролетел над зеленой гладью аэродрома. Он мчался над самым краем огромного поля, подыскивая ровную площадку, в стороне от посадочной полосы, чтобы в случае аварии не загромоздить ее обломками, не мешать посадке других машин.

Многие десятки глаз напряженно провожали истребитель. Он снова набрал высоту. Внимательно и хладнокровно, как снайпер, Краснокутнев прицелился в избранное место и направил на него машину.

Он теперь слился с ней воедино, и машина, которую летчик достаточно хорошо изучил, знал все ее повадки и капризы, должна была делать все то, что было его ясной и чеканной мыслью. Еще за какое-то мгновение до того, как земля нанесла свой удар, летчик точно рассчитанным движением рулей отпарировал его. С огромной скоростью самолет ровно катился по земле на одном колесе. Это было похоже на цирковой трюк, на виртуоза-конькобежца, делающего "ласточку" на льду, но значительно сложне и опаснее. По мере того как земля замедляла свой встречный бег и машина все меньше слушалась рулей, безопорное крыло клонилось к земле, чиркнуло по ней. Самолет медленно развернулся, как вокруг ножки циркуля, и замер.

Одним прыжком летчик соскочил вниз. На самолете не было ни одной царапины. Летчик снял шлем, вытер вспотевшее лицо и весело сказал примчавшемуся на машине врачу:

– - Все в порядке, доктор! Мы с машиной отделались легким испугом.

Техники торопились к самолету. Полеты временно прекратились, но работа над машиной продолжалась.

Шасси наладят, и летчик снова пойдет в воздух искать слабые места в машине, чтобы сделать ее в конце концов отличной.

Как покорить сердце летчика

Это был разбор полетов -- летное производственное совещание на земле.

Участников пять: высокий, массивный, как памятник, Стефановский, темпераментный Супрун, остряк Евсеев, уравновешенный, добродушный Преман и самый молодой и горячий -- Рахов.

Вся эта пятерка желает одного: чтобы все летчики-истребители уверовали в эту новую машину, так же как уверовали они, летчики-испытатели.

Новый самолет-истребитель не завоевал еще всеобщего доверия. Он был короткий, тупоносый, и вид у него был сердитый и драчливый. Летал он по горизонтали в полтора раза быстрее своих предшественников и значительно скорее их набирал высоту. Зато управлять им было значительно труднее. Ловкий, увертливый и в то же время очень строгий, он серьезно наказывал за те ошибки, за которые другие машины прощали. И когда из-за неумелого обращения с ним произошло несколько аварий, его стали бояться еще больше.

Но самолет, -- Стефановский и Супрун знали это на своей практике, -- не имел себе равных. То, о чем еще только мечтали зарубежные летчики, наши уже получили. Поэтому надо было возможно быстрей преодолеть боязнь летчиков к этой машине, превратить боязнь в любовь, а любовь -- в страсть. Но как? Личным примером! Показом! Над этим-то и трудились летчики-испытатели.

Вся пятерка каждый день тренировалась, а после полетов тщательно разбирала их. Летчики уже многое выжали из этих машин, но знали, что можно было взять еще большее. Об этом и велись разговоры на послеполетных разборах.

Наступил судный день. На испытательный аэродром из строевых частей съехались сотни опытных летчиков. Это были командиры полков, эскадрилий, звеньев.

Они подробно ознакомились с машиной в заводских цехах. Теперь они собирались посмотреть ее в воздухе.

Они обступили пятерку и с удивлением увидели, что летчики зачем-то связывают крылья пяти машин ярко-красными шелковыми лентами. Когда все пять оказались связанными, Стефановский подал знак.

Пять красных машин после короткого разбега взмыли в воздух.

Большими кругами они набирали высоту и шли, так тесно прижавшись одна к другой, что казалось, летчики могут при желании прикурить друг у друга.

С большой высоты они ринулись в отвесное пике. У самой земли вышли из него. Перешли на бреющий полет и, сотрясая воздух, с бешеной скоростью промчались над головами зрителей. У самой границы аэродрома пятерка вертикально взметнулась ввысь, потом снова вошла в пике и сделала затем одну за другой несколько петель.

Потом машины легли в глубокий вираж, сделали еще несколько разных фигур, выпустили шасси и немного погодя застыли у "Т".