Чтение онлайн

— Прекрати. Надоел.

— Прощеньица прошу, мудрый господин! Ить задумался, закручинился…

— Тише ты.

Сутуловатая тщедушная фигурка горбится нарочито обиженно. Тихону вздумалось повидаться. Когда он впервые вот так запросто заявился поболтать среди ночи, Ира от страха тряслась, как осиновый лист; сейчас успела уже привыкнуть. Она научилась быстро принимать любую несусветную дикость, которыми полны были теперь её дни. Сквозь едва приоткрытые веки она видела, как сидящее у самого огня лихо пристально разглядывает единственным глазом собственную ладонь, только что праздно хлопавшую по земле.

— Как тут не кручиниться, — негромко пожаловалась нежить. — Ить память-то — она иной раз хуже дикого зверя гложет. Добрый был волхв Драган. Жаль, помер ни за что…

Зарецкий промолчал. В неверных отсветах пламени его профиль казался почти незнакомым. Тихон выжидательно заглянул ему в лицо, не добился внимания и тяжко вздохнул.

— Говорят, чуть ли не первым убили, — вкрадчиво прошептало лихо. — Головорезы-то Агирлановы. Тогдашние — они нынешним не чета были, э-хе… Сколько народу нашего примучили, подумать страшно…

— Вот и не думай.

— А оно не выходит, Яр, не выходит, — закудахтал Тихон. В его дребезжащем голосе прорезалась тоска. — Как тогда было-то? Кто потрусливей, те ж ноги в руки — и дёру. А лучшие — они, вишь, туточки все, по ветрам ильгодским развеяны… Драган ить упрямый был, что твой осёл, не хотел уходить. Ан нашёл-таки себе силу! Хорошей смертью помер, чистой…

— Не завидуй.

— Э-хе! Смотри, как бы самому не пришлось, — строго сказало лихо, пристально щурясь на немногословного собеседника. — Знаешь, небось, про себя? Так и жить-то несладко, а уж помирать…

— Знаю я всё, — огрызнулся Зарецкий, впервые оторвав взгляд от пляшущего над угольями огня.

— И что ж теперь делать станешь?

— Что, что… — Ярослав пренебрежительно покосился на докучливое лихо и произнёс с горькой насмешкой, почти нараспев, явно что-то цитируя: — Пламя, в сердце моём горящее, земною тропой пронесу и отдам его вечности.

— Уж не Ар-Ассан ли? — оживился Тихон. — Ох и умный был мужик! И волхв первостепенный, и слова как ловко в песни складывал — теперь таких, как он, разве встретишь, э-хе!.. А по-ихнему знаешь? Как написано было?

— Нет. Языки — не моё.

— Вот и зря, — заявило лихо. — Послушай-ка, каково…

Надтреснутый, хрипловатый голос затянул что-то певучее, гортанное, ни на что не похожее. Зарецкий позволил Тихону договорить до конца — а может, попросту не слушал. Лихо, не дождавшись отклика, недовольно заворчало. Совсем по-человечески.

— Оно невесело, Яр, — мрачно проронил Тихон, устав от чужого молчания. — Я ить помню… Помню, какая она, жизнь-то. Как нахлынет иной раз, так от себя самого, нонешнего, с души воротит. И рад бы уйти, а куда уйдёшь — всё здесь держит… Жизнь вся здесь. Как от неё откажешься?

— Я б тебе помог, — зло перебил Зарецкий. — Прямо сразу, при встрече. Если б ты язык свой трепливый не протянул.

— А мне уж и не поможешь, — лихо зашелестело недобным смехом. — О себе бы лучше подумал.

— Мне о других думать положено.

— Неужто Драган тебе такое сказал? — лукаво спросил Тихон, щуря желтоватый глаз. — Смотри, парень… Свою-то звезду зажечь — дело немудрёное. Ты попробуй чужую зажги…

— Пошёл вон, — раздражённо бросил Зарецкий.

Тихон, на удивление, послушался. Подскочил с насиженного места, всколыхнув высокие травы, и растаял в воздухе несвежей дымкой. Неужели он и впрямь был когда-то живым? Даже больше, чем живым… Что же с ним стало? От чего он предостерегал? Ира, может, и осмелилась бы спросить, если бы не полученная чуть раньше отповедь. Обниматься с нежитью, значит, нельзя, а задушевные беседы вести можно? Хотя какие уж они задушевные…

За всё утро Зарецкий едва ли произнёс больше десятка слов. Ира тоже помалкивала; она в очередной раз не выспалась и с трудом понимала, на каком она свете. Странный ночной разговор, может быть, вовсе ей привиделся; поди пойми на больную усталую голову. А если и нет, какое ей дело до чужих бед? Своих хватает!

Из ярко-жёлтого моря поспевающих колосьев выглядывали синие пятнышки васильков. Полуденная жара начинала действовать на нервы; прикрыть от солнца голову было нечем, и Ире казалось, что мысли в голове плавятся вместе с мозгами. От пережитых ли потрясений, от бесконечной ли спешки, от дурного ли сна — что-то творилось с её способностью здраво соображать. Стало бы проще, если бы мироздание вернулось в привычные рамки, но оно лишь шаталось с каждым днём всё опаснее. Не менялся лишь неутомимо шагающий рядом Зарецкий. Даже хорошо, пожалуй, что он всё тот же угрюмый нахал, к которому она привыкла в Москве; вздумай он вдруг искренне, не в угоду клятвам и служебному долгу, переживать за Ирину жизнь — это означало бы, что мир окончательно сошёл с ума.

Сперва показалось, что далёкий тоненький вскрик ей почудился. Ярослав замер и прислушался, а спустя миг, не говоря ни слова, сорвался с места и сквозь беспокойное травяное море помчался на голос. Ира бросилась следом и лишь спустя десяток шагов задумалась, зачем. У неё не получалось бежать так легко; жёсткие колосья хлестали по ногам и цеплялись за подол тонкими усами, земля предательски раздавалась под башмаками, а дыхание быстро сбилось с ритма и остро обжигало лёгкие. Она могла, наверное, остаться на дороге. Если бы что-нибудь случилось, достаточно было бы дотянуться до висящей на шее цепочки…

— Ма-а-атерь… — истошный перепуганный писк ужалил слух; вряд ли кричавшая намного старше Иры, скорее уж наоборот. — Сми-и-илуйся, Ма-а-атерь… Помоги-и-и…

Вон она, съёжилась посреди поля, заслонилась от беды отчаянно вскинутыми руками. В кулачке — грубо сработанный серп, годный срезать колосья, но не угрожать грациозной золотоволосой красавице, тянущей к девчонке бледные ладони. Трепещет на ветерке невесомое белое одеяние, синие васильки в тяжёлом венке — того же цвета, что и холодные смеющиеся глаза. Ира читала когда-то про полудниц, но вживую увидела впервые. Вживую… Придёт же в голову…

— Что ж ты, девонька? Спляшем…

Дальше, у близкой кромки перелеска, толпятся кучкой люди — женщины, мужчины, по большей части молодые и крепкие. Никто не смеет переступить невидимую границу владений полудницы. Девчонка, маленькая, тщедушная, должно быть, попросту не успела до спасительной черты.

— Матерь!.. Арин-заступник!.. Стри-и-идар!.. Помощи-и-и…

Стоявшие под лесной сенью, как по команде, отшатнулись; вразнобой взметнулись руки, вычерчивающие в воздухе замысловатые знаки. Полудница не спеша обернулась, потянула носом; прекрасное бледное лицо исказила злоба. Из-под ярко-алых губ показались желтоватые заострённые зубки.

— Пош-ш-шёл прочь, — свистящий шёпот тише шелеста колосьев на ветру, громче грозовых раскатов. — Прокляну…

— Давай.

Зарецкий небрежно отбросил мешавшую сумку. Травы пугливо пригнулись, будто от порыва ветра; тонкая, почти невидимая в солнечном свете стена огня потянулась от земли к безоблачному небу. По одну сторону — тощая девчонка, в слезах, но живая; по другую — разъярённая полудница, спокойный, как скала, волхв и Ира. Зачем она сюда полезла? Ноги сами собой пятятся прочь, на безопасное расстояние, за спину единственного защитника, которого впору бояться едва ли не больше, чем нежити. Гортанный визг бьёт по ушам: полуднице не по нраву направленные против неё чары.