Исследования истерии
Шрифт:
До последнего времени мне не удалось обосновать с помощью гипнотического анализа мои тогдашние предположения о двигательном параличе, однако я могу сослаться на анорексию госпожи фон Н. как на доказательство того, что именно этот механизм действует в определенных случаях абулии, которая представляет собой не что иное, как очень специфический – «систематизированный», по французскому выражению, – психический паралич.
Можно в общих чертах охарактеризовать психическое состояние фрау фон Н., отметив два обстоятельства:
1. Мучительные аффекты, возникшие у нее из–за травматических переживаний, остались неизбывными, таковы угрюмость, скорбь (по умершему мужу), неприязнь (к травившей ее родне), тошнота (из–за приема пищи под принуждением), страх (из–за великого множества напугавших ее событий) и т. д.
2. Вследствие бурной деятельности памяти в ее текущем сознании то произвольно, то в ответ на нынешние возбуждающие стимулы (например, в ответ на известие о революции в Санто–Доминго) воссоздаются по фрагментам травматические события вкупе с сопровождавшими их аффектами. Моя терапия продвигалась тем же путем, что и деятельность ее памяти, и заключалась в том, чтобы день за днем разрешать и улаживать то, что ежедневно выходило на поверхность, пока запас доступных болезнетворных воспоминаний не иссяк.
К сказанному по поводу этих психических особенностей, свойственных, как я полагаю, всем, кто имеет склонность к истерическим пароксизмам, можно добавить несколько важных наблюдений, которые я намереваюсь приберечь до тех пор, когда речь пойдет о механизме соматических симптомов.
Невозможно вывести все соматические симптомы пациентки из одного источника, напротив, даже такие скромные наблюдения убеждают в том, что соматические симптомы истерии возникают по–разному. Прежде всего я позволю себе приравнять боли к соматическим симптомам. Насколько я могу судить, боли эти отчасти были обусловлены органическими причинами, незначительными (ревматическими) изменениями в мышцах, сухожилиях и фасциях, которые доставляют нервическому больному не меньше страданий, чем человеку здоровому; отчасти же эти боли, по всей вероятности, были обусловлены болезненными воспоминаниями, служили мнемоническим символом той поры волнений и ухода за больными, которая занимала так много места в жизни пациентки. Возможно, и эти боли первоначально были обусловлены органическими причинами, но с той поры употреблялись уже для нужд невроза. Мои соображения о болях, которыми страдала фрау фон Н., опираются на наблюдения, сделанные в другом месте, о которых я сообщу ниже; наблюдая за самой пациенткой, выяснить именно об этом удалось немногое.
Некоторые примечательные жесты фрау фон Н. были попросту выражением душевного порыва, и значение их угадывалось без труда, таковы вытягивание рук с растопыренными и скрюченными пальцами, выражавшее ужас, мимика и т. п. Более живое и свободное выражение душевного порыва, вроде мимики иного рода, соответствовало, конечно, воспитанию и происхождению этой дамы; когда она не пребывала в истерическом состоянии, она была сдержанна, почти чопорна в выражении чувств. Другие ее двигательные симптомы, по ее словам, были напрямую связаны с болями, она беспокойно шевелила пальцами (1888) или потирала руки (1889), чтобы сдержать крик, и эта мотивация живо напоминает о дарвиновских принципах толкования выразительных движений, о принципе «отвода возбуждения», опираясь на который он объясняет, например, почему собака виляет хвостом. Да и все мы вместо криков при болевом раздражении прибегаем к моторной иннервации иного рода. Если на приеме у стоматолога пациент решил держать в одном положении голову и рот и не сучить руками, то он, по крайней мере, отбивает дробь ногами.
Более сложный механизм конверсии можно усмотреть в свойственных фрау фон Н. движениях, наподобие тика: цокании языком и заикании, выкрикивании имени «Эмми» при внезапной путанице в мыслях и сложносоставной защитной формуле «не двигайтесь – молчите – не прикасайтесь ко мне!» (1888). Из числа этих моторных проявлений заикание и цокание языком можно объяснить действием механизма, который я назвал в небольшой статье в «Журнале по гипнотизму» (том I, 1893) «объективацией контрастного представления». Этот процесс, проиллюстрированный в статье нашими собственными примерами, развивался следующим образом: утомленная заботами и ночными бдениями истеричка сидит у постели своего больного ребенка, который наконец–то (!) уснул. Она говорит себе: ну, теперь не пророни ни звука, чтобы не разбудить малыша. Вероятно, это намерение вызывает у нее контрастное представление, она начинает опасаться, что может ненароком шелохнуться и разбудить ребенка, который так долго не мог уснуть. Примечательно, что подобные представления, контрастирующие с намерением, возникают у нас тогда, когда мы не уверены в том, что нам удастся осуществить важное намерение.
У человека невротичного, из самосознания которого редко исчезает склонность к депрессии, тревожному ожиданию, возникает больше подобных контрастных представлений, или он более восприимчив к ним, к тому же они кажутся ему более знаменательными. При утомлении, которое испытывает наша пациентка, обыкновенно отметавшееся контрастное представление становится самым сильным; именно оно объективируется и, к ужасу пациентки, на самом деле порождает шум, который она боится произвести. Объясняя процесс в целом, я допускаю и то, что утомление это является частичным, затрагивает, говоря в терминах Жане и его последователей, лишь первичное Я пациентки и не влечет за собой ослабление самого контрастного представления.
Далее я предполагаю, что именно ужас от произведенного против воли шума придает этим обстоятельствам силу травматического воздействия и фиксирует этот шум как телесный мнемонический признак всей сцены. Более того, я полагаю, что на самом характере этого тика, заключающегося в том, что пациентка судорожно издает несколько разделенных паузами звуков, больше всего напоминающих щелчки, можно обнаружить отпечаток того процесса, которому он обязан своим возникновением. Складывается впечатление, что между намерением и контрастным представлением развернулась борьба, которая придала тику дискретный характер и оттеснила контрастное представление на непривычные пути иннервации речевой мускулатуры.
В сущности, по той же причине сохранилось и спазматическое речевое торможение, это особое заикание, только на сей раз мнемоническим символом события стал не результат конечной иннервации, крик, а сам процесс иннервации, попытка судорожного торможения органов речи.
Оба симптома, цокание языком и заикание, которые роднит их генез, оставались и впредь совокупными и, благодаря повторению сходных побудительных случаев, стали стойкими симптомами. Однако затем им было найдено и другое применение. Возникнув однажды из–за сильного испуга, отныне они (в соответствии с механизмом моносимптоматической истерии, действие которого я покажу на примере четвертого случая) всегда сопровождали чувство страха, даже если оно не могло подать повод для объективации контрастного представления.
В результате они были связаны с таким множеством травм, столько уже имелось оснований для их воспроизведения в памяти, что они постоянно прерывали речь без дополнительного повода, подобно бессмысленному тику. Однако затем в ходе гипнотического анализа выяснилось, сколько смысла скрывается за этим мнимым тиком, и если метод Брейера в данном случае не позволил одним махом полностью устранить оба симптома, то произошло это потому, что катарсис распространялся лишь на три основные травмы, а не на травмы, связанные с ними вторично [48] .
48
Может сложиться впечатление, будто я придавал слишком большое значение деталям симптомов и погряз в поверхностном толковании. Однако я уяснил, что даже самого подробного изложения недостаточно для детерминирования истерических симптомов и приписать им слишком много смысла совсем не просто. Приведу пример в оправдание. Несколько месяцев назад я занимался лечением восемнадцатилетней девушки из семьи с плохой наследственностью, и в ее комплексном неврозе немалая доля принадлежала истерии. Первое, что я от нее услышал, было жалобой на приступы отчаяния с двойной симптоматикой. В первом случае она ощущала тянущую боль и пощипывание в нижней части лица, спускавшиеся от щек ко рту; во втором случае у нее судорожно вытягивались пальцы на обеих ногах и начинали быстро сгибаться и разгибаться. Поначалу я тоже не был склонен придавать большое значение этим деталям, а раньше исследователи истерии наверняка усмотрели бы в этом симптоме доказательство того, что при истерических припадках происходит возбуждение кор тикальных центров. Хотя мы и не знаем, где находятся центры, ответственные за возникновение подобной парестезии[19], известно, что такие явления парестезии предшествуют парциальной эпилепсии и входят в комплекс симптомов сенсорной эпилепсии Шарко. Движение пальцев могло быть связано с двумя симметричными точками в корковом слое, расположенными в непосредственной близости к срединной расщелине. Но все оказалось иначе. Когда я узнал пациентку получше, я спросил ее напрямик, какие мысли приходят ей на ум во время таких приступов, уверив ее в том, что стесняться ей не нужно, ведь она наверняка может объяснить оба симптома. Пациентка покраснела от стыда и наконец без гипноза склонилась к следующему объяснению, которое, по уверению сопровождавшей ее компаньонки, полностью соответствовало действительности. После того как у нее появились первые месячные, она на протяжении многих лет страдала cephalaea adolescentium (юношеская мигрень, лат.), из–за ко торой не могла ничем заниматься подолгу и вынуждена была прервать обучение. Избавившись наконец от этой помехи, честолюбивое и несколько простодушное дитя решило хорошенько заняться собой, дабы нагнать своих сестер и ровесниц. Она выбивалась из последних сил, и под конец ее обыкновенно охватывало отчаяние, ей казалось, что она переоценила свои силы. Конечно, она имела привычку и внешне сравнивать себя с другими девушками и расстраивалась, когда обнаруживала у себя какой–нибудь физический недостаток. Огорченная из–за свойственного ей (вполне отчетливого) прогнатизма[20], она решила исправить свое лицо и четверть часа упражнялась в натягивании верхней губы на выпирающие зубы. Однажды из–за ощущения тщетности этой попытки ее о хватило отчаяние, и с тех пор тянущая боль и пощипывание, на щеках и ниже, стали всегда появляться у нее при таких приступах. Не менее четким было и детерминирование других приступов, при которых появлялся моторный симптом – вытягивались и шевелились пальцы ног. Мне уже было известно, что впервые подобный приступ случился с ней после экскурсии на Шафберг под Ишлем[21], и родственники, естественно, склонялись к тому, чтобы отвадить ее от привычки перенапрягаться. Однако сама девушка рассказала следующее: сестры обожали подтрунивать над ней, поскольку у нее были слишком большие ступни. Наша пациентка, которую давно печалил этот небольшой физический недостаток, попыталась было втиснуть ноги в узкие башмаки, но внимательный отец это го не допустил и позаботился о том, чтобы она носила только удобную обувь. Она была очень недовольна этим распоряжением, постоянно об этом думала и привыкла шевелить пальцами в башмаках, как шевелят ими, когда хотят проверить, не слишком ли велики ботинки и т. п. Во время восхождения на Шафберг, ко то рое вовсе не показалось ей у томительным, она опять обратила внимание на свою обувь, благо юбка на ней была укороченная. Одна из сестер сказала ей между прочим: «Ну сегодня ты надела самые большие ботинки». Она попробовала пошевелить пальцами, и ей показалось то же самое. Бес покойные мысли об этих злополучных больших ступнях уже не оставляли ее, и когда все вернулись домой, у нее впервые случился приступ, при ко тором ее пальцы вытягивались и произвольно двигались, что было мнемоническим символом всего потока опечаливших ее мыслей. Замечу, что в данном случае речь идет о приступообразном, а не о стойком симптоме; к сказанному добавлю, что после этого признания одни приступы прекратились, а другие приступы, при которых шевелились пальцы, случались по – прежнему. Скорее всего, она что–то у таила.
P. S. Впоследствии я узнал и об этом. Эта безрассудная девушка с толь рьяно взялась себя приукрашивать оттого, что хо тела понравиться одному юному кузену.
Примечание, с деланное в 1924 г. Спустя несколько лет ее невроз перешел в dementia ргаесох. – Прим. автора.
Благодаря сложному мыслительному маневру выкрикивание имени «Эмми» во время припадков с путаницей в мыслях, при которых, по правилам истерических припадков, воспроизводилось состояние беспомощности, часто возникавшее у нее в период лечения дочери, было связано с содержанием припадка и в какой–то степени соответствовало формуле, призванной защитить пациентку от этого припадка. Возможно, этот крик при менее целенаправленном его использовании мог бы опуститься до уровня тика, ведь сложная защитная формула «не прикасайтесь ко мне и т. д.» уже употреблялась таким образом, однако гипнотическая терапия задержала в обоих случаях дальнейшее развитие этих симптомов. Этот крик зародился буквально на моих глазах. Я застал его в тот момент, когда он еще был ограничен пределами породившего его припадка с путаницей в мыслях.
Какова бы ни была вероятность того, что склонность цокать языком возникла из–за объективации контрастного представления, заикание развилось исключительно из–за конверсии психического возбуждения в моторное, а крик «Эмми» и более длинная защитная конструкция появились в результате волевого усилия пациентки при истерическом пароксизме[22], все эти симптомы объединяет то, что они изначально или всегда были явственно связаны с травмами, символами которых они служили в процессе деятельности памяти.