Чтение онлайн

176 Из письма к своему другу Прину. (Цитата из предисловия Джемса Хастингса Никольса к его к английскому переводу книги: Jakob С. Burckhardt. Force and Freedom. New York: Pantheon Books, 1943. p. 40.)

177 Renan Ernest. History of the People of Israel. Vol. V. p. 360.

121.

Все-таки можно, пожалуй, усмотреть некоторую надежду в факте, что большинство попыток осуществления идеального общества, когда затянувшееся активное массовое движение породило безобразия и насилие, было произведено в широких масштабах при разноплеменном населении. Так было в случае распространения христианства и ислама, в случае французской, русской и нацистской революций. Подающие надежды кибуцы в маленьком Израиле и успешная социализация в небольших скандинавских странах свидетельствуют, пожалуй, что если попытка осуществить идеальное общество будет предпринята малой нацией с более или менее однородным населением, то она может завершиться успехом — в атмосфере, свободной от лихорадочности и принуждения. Тот факт, что малая нация боится разбазаривать свой драгоценный человеческий материал, что она настоятельно нуждается во внутренней гармонии и единстве для самозащиты от внешнего врага и, наконец, то обстоятельство, что малый народ чувствует себя одной семьей, — все это может создать готовность для совершенного полного сотрудничества, не прибегая к какой-либо «религиофикации» или милитаризации. Для Запада, наверное, было бы очень хорошо, если бы разработка крайних социальных экспериментов была целиком предоставлена малым государствам с однородным культурным населением. Метод экспериментальных цехов, практикуемый в крупном массовом производстве, пожалуй, нашел бы тогда применение и в осуществлении социального прогресса. Приготовление малыми нациями чертежа счастливого будущего для Запада было бы только продолжением традиции. Малые государства Среднего Востока, Греции, Италии дали нам и нашу религию, и основные элементы нашей культуры и цивилизации. (181:)

Существует еще и другая связь между состоянием масс, характером активного массового движения и его продолжительностью. Японцы, русские и немцы, у которых активные массовые движения продолжаются до бесконечности, без оппозиции, были приучены к покорности или к железной дисциплине за несколько поколений до появления в их странах этих движений. Ленин осознавал все огромные преимущества, которые давала ему покорность русских масс: «Как можно сравнивать, — восклицал он, — западноевропейские массы с нашим народом — терпеливым и привыкшим к нужде?»[178]Всякий, кто читал, что сказала о немцах мадам де Сталь более ста лет тому назад, не может не понять, какой идеальный материал представляют они для бесконечных массовых движений: «Немцы, — говорила она, — удивительно покорны. Они пользуются философскими рассуждениями, чтобы доказать самую нефилософскую вещь на свете: преклонение перед силой и страх, превращающий преклонение в восхищение»[179].

Утверждать с уверенностью, что в стране традиционной свободы невозможно появление какого-нибудь Гитлера или Сталина, невозможно. Единственно, что можно с некоторой долей уверенности утверждать, это то, что в традиционно свободной стране Гитлеру или Сталину было бы не слишком трудно достичь власти, но 178 Balabanoff Angelica. My Life as a Rebel (New York: Harper & Brothers, 1938). p. 281.

179 Цитата: Inge W. R. Patriotism // Nineteen Modern Essays / ed. W. A. Archbold (New York: Longmans, Green & Company, 1926), p.213.

крайне трудно эту власть долго удерживать. Всякое заметное улучшение экономических условий почти несомненно возродило бы традицию свободы, которая в свою очередь является традицией восстания. В России, как показано в разделе 45, личности, выступающей против Сталина, не с кем себя отождествлять и ее способность сопротивляться насилию равна нулю. В традиционно свободной стране личность, восстающая против насилия, не чувствует себя одинокой либо изолированным человеческим атомом, а одним из членов могучей расы — расы своих революционных предков. (182:)

122.

Личность вождя, вероятно, — решающий фактор для характера и сроков массового движения. Такие исключительные вожди, как Линкольн и Ганди, не только старались обуздать вредные стороны массового движения, но были готовы покончить с ним, когда цель движения была более или менее достигнута. Они из тех немногих, у кого «власть развила величие и щедрость души»[180]. Средневековый ум Сталина, его природная мстительность и жестокость стали главными факторами, удлинившими активный период коммунистического движения. Гадать, конечно, бесполезно, что сталось бы с русской революцией, проживи Ленин еще лет 10–20. Кажется, что в нем не было того варварства души, которое так очевидно у Гитлера и Сталина, — варварства, делающего, по словам Гераклита, наши глаза и уши «недобрыми свидетелями человеческих поступков». Сталин подготавливает своих возможных преемников, похожих на не180 Maynard John. Russia in Flux (London: Victor Gollancz, Ltd., 1941). p. 29.

го, и те же щи уготованы русскому народу, видимо, на десятилетия.

Со смертью Кромвеля закончилась Пуританская революция, но со смертью Робеспьера кончилась только активная фаза Французской революции. Умри Гитлер в середине 1930-х годов, нацизм, вероятно, претерпел бы под руководством какого-нибудь Геринга коренную перемену и можно было бы предупредить вторую мировую войну. Но памятник на могиле основателя нацистской религии Гитлера был бы, пожалуй, большим злом, чем все ужасы, вся кровь, все разрушения гитлеровской войны.

123.

Формы начала массового движения тоже могут отразиться на сроке активной фазы движения и на том, чем эта фаза кончится. Реформация, Пуританская, Американская и Французская революции, а также многие национальные восстания завершились после сравнительно (183:) короткой активной фазы социальными порядками с сильно возросшей личной свободой и тем самым оправдали надежды и чаяния первых дней движений. Все они начались с открытого вызова устаревшей власти и завершились ее свержением. Чем ярче был этот начальный вызов и чем ярче осталась память о нем в народе, тем вероятнее, что движение приведет к личной свободе. Во время подъема христианства такого яркого вызова не было. Христианство не началось со свержения короля или иерархии, разрушения государства или церкви. Мученики в христианстве были, но не было людей, размахивающих кулаками перед носом надменных властей, бросая им вызов перед лицом всего мира[181]. Этим, пожалуй, и объяс181 «Христианское сопротивление власти было воистину более чем героическим, няется, что авторитарный порядок, установленный христианством, длится вот уже пятнадцать столетий без каких-либо попыток изменить его.

Эмансипация христианского духа в эпоху Ренессанса в Италии была вдохновлена не историей раннего христианства, а заразительным примером духа личной независимости и даже духа вызова личности в греко-римском прошлом. Драматизм личного вызова отсутствовал и при зарождении ислама, и японской коллективности, — даже теперь ни в одном из них нет и признаков настоящей свободы личности. Немецкий национализм в отличие от национализма большинства западных стран тоже начал не с яркого выступления против существовавшей власти. Немецкий национализм с самого начала был взят под крылышко прусской армии[182]. В Германии семена свободы личности таятся не в ее национализме, а в ее протестантизме. Реформация, Американская, Французская и русская революции, а также большинство национальных движений начались грандиозной увертюрой личного вызова, и память о нем ярка и поныне.

Основываясь на этом, можно надеяться, что когда-нибудь и в России утвердится свобода личности. (184:)

но не было героическим» (Sir. J. R. Seeley. Lectures and Essays. (London; Macmillan, 1895). p. 81.

182 После иенского поражения Гарденберг сказал королю Прусскому: «Ваше Величество, мы должны произвести сверху то, что Франция произвела снизу».

Полезные массовые движения.

124.

В глазах истинноверующего люди вне «священного дела» не имеют твердого характера и потому могут быть легкой добычей верующих. С другой стороны, истинноверующие всяких оттенков, хотя и смертельно друг друга ненавидят и готовы вцепиться друг другу в горло, признают силу друг друга и ощущают взаимное искреннее уважение. Гитлер смотрел на большевиков как на равных себе и приказывал бывших коммунистов немедленно принимать в нацистскую партию. Сталин, в свою очередь, смотрел на нацистов и японцев как на единственно достойных уважения. Даже религиозные фанатики и воинствующие безбожники относятся друг к другу с уважением. Достоевский вкладывает в уста епископа Тихона следующие слова: «Крайний атеизм достоин уважения больше, чем светское безразличие… Совершеннейший атеист стоит на предпоследней ступеньке к совершеннейшей вере… Безразличный же человек никакой веры не имеет, кроме страха поганого»[183].

Все истинноверующие нашего времени, будь то коммунисты, нацисты, фашисты, японские националисты или католики, многословно рассуждали (коммунисты продолжают делать это до сих пор) об упадке и декадентстве западных демократий. Смысл всех их разговоров по этому поводу заключается в том, что при демократии народ, 183 Dostoyevsky Fedor. The Possessed. Modern Library edition (New York: Random House, 1936), p. 698.

мол, слишком мягок, слишком любит удовольствия и слишком любит себя, чтобы умирать за родину, Бога или за «священное дело». Вот это отсутствие готовности умирать, говорят нам, и есть признак внутреннего гниения — моральное и биологическое разложение. Демократии, дескать, состарились, развратились, пришли в упадок. И соревноваться с мужественным союзом верующих, которым предстоит унаследовать землю, демократии не в силах. (185:)

Хотя в этих декларациях имеется зерно здравого смысла, но бессмыслицы гораздо больше. Готовность к объединенному действию и к самопожертвованию, как показано в разделе 43, — характерная черта массового движения. Демократическая нация в нормальное время — это объединение в рамках принятых законов более или менее свободных личностей. Когда их существованию угрожает опасность и требуются всеобщее объединение и дух крайнего самопожертвования, демократическая нация сама превращается в нечто вроде воинствующей церкви или революционной партии. Этот процесс «религиофикации», часто весьма трудный и медленный, грубых изменений в жизнь не вносит. Истинноверующие хотя и твердят о «декадентстве» западных держав, но знают, что «декадентство» это не органическое разложение. По утверждению тех же нацистов, Германия 20-х годов была «декадентской», а в 30-е годы — вполне мужественной: десятилетие, конечно, слишком краткое время для больших биологических или даже культурных изменений в многомиллионном населении.