Чтение онлайн

Недовольство сильнее всего, пожалуй, тогда, когда страдания терпимы; т. е. когда условия жизни улучшаются настолько, что человеку начинает казаться возможным полное благополучие. Несправедливость чувствуется острее в момент, когда кажется, что справедливость вот-вот восторжествует. Де Токвиль, исследуя общественное состояние Франции перед революцией, был поражен открытием того, что «ни в один из периодов после революции 1789 года национальное (44:) благосостояние Франции не улучшалось так быстро, как это было за 20 лет перед революцией»[24]. Он был вынужден заключить, что «французы находили свое положение тем более невыносимым, чем лучше оно становилось»[25]. Во Франции и в России жадные до земли крестьяне в момент взрыва революции владели почти третью всей обрабатываемой земли, — большая часть этой земли стала их собственностью за одно или два поколения до революции[26]. Не 23 Ross Edward A The Changing Chinese (New York Century Company, 1911) p. 92.

24 Tocqueville Alexis de On the State of Society in France Before the Revolution of 1789 p. 149.

25 Ibid., p. 152.

26 Lyford О Edwards. The Natural History of Revolution (Chicago University of Chicago Press, 1927) p. 70

страдания толкают людей на бунт, а аппетит, который приходит во время еды. Народное восстание в Советской России вряд ли случится, пока народ не вкусит по-настоящему хорошей жизни. Наиболее опасный момент для режима партийной верхушки наступит тогда, когда будет достигнуто значительное улучшение экономических условий жизни русских народных масс, а железное тоталитарное управление будет немного смягчено. Интересно, что убийство в декабре 1934 года близкого Сталину Кирова произошло вскоре после того, как Сталин провозгласил успешное выполнение плана первой пятилетки и начало новых счастливых и зажиточных времен.

Таким образом, интенсивность недовольства обратно пропорциональна расстоянию до желанной цели. Формула эта справедлива и для приближающихся к цели и для удаляющихся от нее, т. е., с одной стороны, для тех, кто вот-вот станут богатыми, свободными и т. п., с другой стороны, для новых бедняков и для недавно порабощенных.

23.

Наша неудовлетворенность сильнее тогда, когда мы многое имеем и хотим иметь еще больше, чем когда мы ничего не имеем и хотим немногого. Мы меньше недовольны, когда нам не хватает многого, чем когда нам не хватает чего-нибудь одного. (45:)

24.

Мы гораздо смелее, когда добиваемся лишнего, чем когда добиваемся необходимого. Поэтому часто, начиная отказываться от излишнего, мы начинаем терять и необходимое.

25.

Надежда иногда действует подобно взрывчатому веществу, а иногда она дисциплинирует и наполняет терпением: первое — когда предполагается, что надежда исполнится скоро; второе — когда надежда осуществится не скоро. Массовое движение во время своего подъема обещает надежду первого варианта. Оно старается возбудить своих приверженцев на действие; к действию же толкает именно такая форма надежды, обещающая скорый успех. Христианство в период своего подъема провозглашало наступление конца света и немедленное царство небесное; Магомет обещал своим правоверным богатую добычу; якобинцы обещали немедленную свободу и равенство; ранние большевики обещали хлеб и землю. Гитлер — немедленное раскрепощение от версальского рабства, работу и деятельность для всех. Позднее, когда движение получает власть, акцент его перемещается на отдаленную надежду — на мечту и манящее видение. Массовое движение, достигнув цели, начинает заниматься только сохранением достигнутого, и тогда послушание и терпение ставятся выше непосредственного действия, а когда мы «надеемся на то, чего не видим, тогда терпеливо ожидаем»[27].

Каждое массовое движение, достигшее власти, предлагает свою собственную надежду — свой сорт опиума для того, чтобы притупить нетерпение масс, чтобы они смирились со своей участью. Сталинизм такой же 27 Послание к Римлянам Св Апостола Павла 8:25.

опиум для народа, как и господствующие религии[28]. (46:)

Свободные бедняки.

26.

Рабы бедны, но там, где рабство широко распространено и укрепилось, там мало вероятности возникновения массового движения. Абсолютное равенство среди рабов, коммунальное житье в отведенных для рабов помещениях, — все это исключает возникновение личной неудовлетворенности. Смутьяны в рабском обществе — это или недавно порабощенные, или освобожденные рабы. Непривычная свобода для только что освобожденного раба — корень его недовольства.

Свобода усиливает чувство неудовлетворенности так же, как и ослабляет его. При свободе передвижения неудача выбора полностью ложится на плечи отдельной личности. Свобода предоставляет больше вариантов действия, но тем самым ведет к большему числу ошибок и к большей неудовлетворенности. Правда, при свободе чувство неудовлетворенности облегчается возможностями для действий, движения, перемен, протеста. Если человек лишен талантов сделать что-нибудь для себя, то свобода для него — угнетающее бремя. К чему свобода выбора, если он ни на что не способен? Мы присоединяемся к массовому движению, чтобы избегнуть личной ответственности, или, говоря словами пылкого молодого нациста, — «чтобы быть свободным от свободы»[29]. Когда рядовые нацисты заявляли, что они не виновны во всех чудовищных преступлениях, которые они совершили, — это было не просто наглым лицемерием. Они считали себя обманутыми и оклеветанными, когда на их плечи взваливали ответственность за исполнение приказов. Разве они не присоединились к нацистскому движению для того, чтобы быть свободными от ответственности?

Выходит, что самая лучшая почва для массового движения — это общество, где достаточно свободы, но нет (47:) смягчающих средств против неудовлетворенности. Французские крестьяне XVIII века в отличие от крестьян Германии и Австрии оказались восприимчивее к соблазнам революции, потому что они уже не были крепостными и имели землю. В России, пожалуй, не было бы большевистской революции, не будь русский крестьянин свободным на протяжении целого поколения или больше и не войди он во вкус частного землевладения.

27.

Массовые движения, возникшие во имя освобождения от строя угнетения, во время своего активного действия не дают свободы личности. Пока движение занято борьбой с существующим порядком или защищается от внутренних и внешних врагов, его главная забота — требование от личности единства и самопожертвования, отказа от собственной воли, от своего мнения, собственных интересов. По Робеспьеру, революционное правительство было «деспотизмом свободы против тирании»[30].

Важно, что активное массовое движение, забывая о свободе личности, отодвигая ее на будущее, не противоречит настроениям своих рядовых приверженцев. Фанатики, как говорит Ренан, боятся больше свободы, чем преследований[31]. Верно, что приверженцы движения в период его подъема чувствуют себя освобожденными, хотя живут и дышат в атмосфере строгих догматов и приказов. Это ощущение освобождения приходит благодаря бегству от обязанностей, страхов, безнадежности, беззащитности одинокого существования. Для них бегство — это избавление, которое они ощущают как искупление. Переживание большой перемены дает ощущение свободы даже тогда, когда перемена эта происходит в рамках строгой дисциплины. Только когда движение прошло свою активную стадию и застыло в прочных определенных формах, только тогда может появиться личная свобода. Чем (48:) короче активная фаза движения, тем больше будет казаться, что само движение, а не его завершение, дало возможность появиться личной свободе. Это впечатление бывает тем сильнее, чем более тираническим был порядок, который движение свергло.

Те, кто считают свою жизнь изломанной и растраченной попусту, стремятся больше к равенству и братству, чем к свободе. И если они требуют свободы, то свободы для установления равенства и для нивелировки общества. Стремление же к равенству частично является 30 Brinton Crane. A Decade of Revolution (New York Harper & Brothers, 1934) p. 161.

31 Renan Ernest. The Hibbert Lectures, 1880 (London Williams and Norgate, 1898) Preface (192:)

стремлением к анонимности: «быть одной ниткой в общественной рубахе и не отличаться от других ниток»[32]. Никто не может указать на нас пальцем, сравнивать нас с другими и показывать нашу неполноценность.

28.

Кто громче всех шумит о свободе, чаще имеет меньше шансов быть счастливым в свободном обществе. Неудовлетворенные, угнетаемые своими недостатками свою неудачу валят на существующий порядок. На самом же деле их сокровенное желание — кончить «свободой для всех». Они хотят ликвидировать свободную конкуренцию и другие суровые испытания, которым беспрестанно подвергается личность в свободном обществе.

29.

При подлинной свободе равенство является страстью масс, а при подлинном равенстве свобода является страстью небольшого меньшинства.