Чтение онлайн

– Дальше стоят четыре жилые палатки, – продолжил Элиав, – а если идти по тропе, то выйдешь к кибуцу Макор, где мы будем питаться.

Когда они шли к сельскохозяйственному поселению, Куллинейн обратил внимание на загорелых, бронзовых мужчин и женщин, занятых работой в кибуце. Они обладали на удивление привлекательной внешностью, и Куллинейн подумал: потребовалось всего несколько лет, чтобы сутулый еврей из гетто превратился в крепкого, здорового фермера. Глядя на мускулистых молодых людей, особенно на женщин с их свободными движениями, он не мог понять, в самом ли деле они евреи. Блондины с голубыми глазами, они скорее напоминали шведов; светловолосые юноши с ежиком волос на головах крепкой лепки смахивали на немцев; были тут и рыжие, типичные американцы, и интеллигентные личности английского типа; среди них присутствовала загоревшая до черноты молодежь, неотличимая от арабов. Обыкновенный человек, оказавшийся среди разнообразного населения кибуца Макор, мог бы выделить не более десяти процентов тех, кто соответствовал его представлению о евреях, и одним из них был Джемал Табари, чистокровный араб.

– Мы договорились с кибуцем о трех главных вещах, – объяснил Элиав, когда группа вошла в большую столовую. – Спать мы тут не будем. Мы будем тут питаться. И до начала сбора урожая мы можем нанимать кибуцников для работ на раскопках.

– Это хорошо или плохо? – спросил Куллинейн.

– Успокойся, – сказал Элиав. – Мы обратили твое внимание на этот холм лишь потому, что кибуцники будут очень тщательно опекать нас. «Смотри, что мы выкопали из нашего холма!» Здешние дети обожают археологию, как американские – бейсбол.

Едва археологи расселись в просторной столовой, являющейся в то же время и клубом, как к ним подошел и представился худой, коротко стриженный моложавый мужчина лет тридцати пяти, в шортах, футболке и сандалиях:

– Шварц… секретарь этого кибуца. Рад, что вы будете есть вместе с нами.

Куллинейн начал с вежливой академической формулировки:

– Мы хотим, чтобы вы знали, насколько мы ценим…

Но Шварц прервал его:

– Мы ценим ваши доллары. – Он резко махнул девушке, которая разливала кофе.

– Откровенный парень, – пробормотал Куллинейн, когда Шварц отошел от них.

– В нем ты можешь увидеть нового еврея, – как бы извиняясь, сказал Элиав. – Именно в таких и заключена сила Израиля.

– Откуда он? Говорит он как американец.

– Толком никто не знает. Наверное, он называет себя Шварцем, потому что смуглый. Он пережил, один Бог знает как, и Дахау и Освенцим. У него нет ни семьи, ни прошлого, остался только голый напор. Когда он вернется, посмотри на его руку.

Симпатичная рослая и крепкая девушка в обтягивающих шортах подошла к их столу, расставила чашки и блюдца и стала разливать кофе с таким видом, словно разливала жидкий цемент. Оставив кофейник на тот случай, если кто-нибудь захочет добавки, она отошла за сахаром, но Шварц уже опередил ее и поставил сахарницу перед Куллинейном.

– Американцы хотят, чтобы все было сладким, – сказал он, но Куллинейн не обратил внимания на его слова, потому что смотрел на левую руку Шварца, где виднелся вытатуированный номер концлагеря: S-13741.

– Родимое пятно, – сказал Шварц.

– Вы говорите как американец.

– После войны я попытался обосноваться в Бостоне. Но вернулся сюда, чтобы присоединиться к борьбе.

– Свое имя вы получили в Бостоне? – спросил Куллинейн.

Шварц осекся:

– Как вы догадались? Это была фамилия семьи, в которой я жил. Прекрасные люди, но они ровно ничего не знали. И когда началась война за независимость, я захотел оказаться здесь.

Девушка вернулась со второй сахарницей, собралась шлепнуть ее на стол, но, увидев, что Шварц успел первым, отнесла ее на другой стол. Когда она отошла, Куллинейн сказал:

– До чего необычно видеть девушку, которая не пользуется губной помадой.

– Она делает это ради защиты Израиля, – воинственно бросил Шварц.

– То есть?

– Никакой помады. Никаких салонных танцев.

– Ради защиты Израиля, – повторил Куллинейн.

– Да! – едва не вскинулся Шварц. – Спросите ее сами. Авива, иди сюда!

Девушка вернулась к ним и презрительно бросила:

– Я не из этих… салоним.

– Салоним, – перевел Шварц, – те, кто ходит на танцы в салонах.

– Я дала обещание своим друзьям. И мы никогда не ходим на танцы. – Она с вызовом посмотрела на Куллинейна и отошла неловкой походкой девушки, которая знает лишь народные танцы. Шварц последовал за ней.

– Надеюсь, она не в той команде, что занимается керамикой, – тихо произнес Куллинейн.

– Минутку! – вспыхнула доктор Бар-Эль. – Когда мне было семнадцать, я дала такой же обет. Мы чувствовали то же, что Авива чувствует сейчас. Израилю нужны женщины, которые могут держать оружие… и, если надо, умереть на поле боя. Губная помада и танцы – это для слабых женщин Франции и Америки. – Аккуратно поставив чашку кофе, она добавила: – И я рада, что этот дух еще жив.

– Но ты же пользуешься губной помадой, – напомнил Куллинейн.

– Я старше, – возразила миссис Бар-Эль. – И, кроме того, теперь я борюсь за Израиль на другом поле боя.

Это было странное заявление, но в данный момент Куллинейн решил не углубляться в него.

– Думаю, нам стоит вернуться и провести общее собрание, – предложил он.

Четверо ученых двинулись по живописной тропинке к каменному дому с арками, что стал их штаб-квартирой. Когда Куллинейн добрался до него, то в первый раз обратил внимание на оливковые деревья Макора по ту сторону дороги. Они были непостижимо старыми. Их возраст измерялся не годами или десятилетиями, а веками, сливавшимися в тысячелетия. Стволы их были узловатыми и кривыми, а ветки поломанными. Многие стволы были лишены древесины, которая сгнила с годами, оставив по себе лишь отдельные куски, но и их хватило, чтобы дать жизнь корявым веткам, и в конце весны оливы покрывались серовато-зелеными листьями, которые придавали деревьям такую привлекательность. Каждый порыв ветерка, что летел со стороны старой дороги, шелестел ими, и роща меняла цвета от сероватого к зеленому. Куллинейн и раньше видел такие оливковые деревья, но подобная роща ему не попадалась. Он уже был готов войти в здание, откуда ему предстояло руководить раскопками, но вместо этого перешел дорогу, чтобы рассмотреть одно удивительное дерево – явный патриарх, от шишковатого кривого ствола которого осталась лишь одна оболочка с многочисленными пустотами. На стволе было всего несколько веток, но они были густо усеяны оливками. И Куллинейн, стоя перед этой не сдавшейся времени реликвией, почувствовал, что предельно приблизился к тайне Макора и теперь воистину готов к раскопкам. Куллинейн молча вошел в помещение, где уже собрался его штат и их девятнадцать помощников, которые съехались со всех концов света в ответ на объявление, которое он разместил в различных газетах Англии и континентальной Европы: «Летом 1964 года и в последующие годы предполагаются археологические раскопки в Западной Галилее. Приглашаются квалифицированные специалисты, если они могут самостоятельно оплатить проезд до Израиля. Обеспечиваются питание, кров, медицинское обслуживание, но не жалованье». Откликнулись более ста тридцати опытных мужчин и женщин, и из этого списка Куллинейн подобрал команду, которая сейчас сидела перед ним. Все они были увлеченными учеными, готовыми трудиться за свой счет – лишь бы только прикоснуться к тайнам, которые хранит этот холм, и каждый был готов пустить в ход свой ум и воображение с той же отдачей, как кирку и лопату.

На доске объявлений доктор Элиав прикрепил распорядок дня, который на ближайшие пять месяцев будет определять их жизнь:

– Есть вопросы? – спросил Элиав.

Раздался громкий обиженный шепот фотографа-англичанина:

– Я не нашел перерыва на чай.

Те, кто знал, как это для него важно, рассмеялись, и Элиав заверил фотографа, что, по крайней мере для него, такой перерыв будет обеспечен.

– Теперь я могу перевести дыхание, – сказал англичанин.

Затем Элиав перевернул доску, и на ней теперь было несколько строк с данными предыдущих раскопок, чтобы напомнить археологам о высоких стандартах, которым им придется следовать. Строчки гласили:

Куллинейн взял указку и сказал:

– Джентльмены и многоуважаемые дамы, я попросил доктора Элиава составить список этих ранних раскопок, потому что в своей работе мы должны помнить о них. Все размеры даны в ярдах, а последняя цифра – примерная площадь раскопок в квадратных ярдах. Обратите внимание, что одно из самых известных исследований очень невелико по размерам, но результаты, которых Дороти Гаррод добилась в пещерах Кармеля, просто ни с чем не сравнимы, словно она нашла груды чистого золота. Думаю, мы должны помнить и успехи Кэтлин Кеньон в Иерихоне, поскольку она взялась за холм, на котором до нее побывало много предшественников, но до ответов докопалась лишь мисс Кеньон. Две другие раскопки – мои самые любимые. В Гезере работал лишь один человек, Маккалистер, церковный органист из Дублина, которому помогал тоже только один человек, дядя Джемала Табари. Но и раскопки, и отчет о них стали шедевром археологии. Нас в десять раз больше, и добиться мы должны тоже в десять раз больше. Нашим идеалом будет Олбрайт. Мы привели данные лишь о ее последнем сезоне. В Бейт-Мирсиме она не нашла ничего особенного, но показала археологам, что такое научный подход. И когда мы все сделаем, я хочу, чтобы о нас сказали: «Они работали так же честно, как Олбрайт». – Сделав паузу, он указал на последнюю строчку: – Как видите, наш холм невелик, так что мы можем позволить себе не торопиться. Каждый предмет будет зафиксирован на месте находки и сфотографирован под разными углами. Площадь вершины нашего холма составляет всего четыре акра, но не забывайте, что во времена царя Давида Иерусалим был лишь немногим больше. Строго говоря, в этом году мы справимся не более чем с двумя процентами общей площади.

Он попросил принести карты и схемы холма, и, пока ученые изучали контурные линии, свое повествование начал Джемал Табари:

– Все, что мы знаем об истории Макора, укладывается в шесть выразительных абзацев. В древнееврейских источниках он упоминается лишь однажды. Когда двенадцать колен нашли места своего обитания, он считался городом, не имевшим особого значения, на границе между частью территории рода Ашера вдоль моря и территорией, принадлежавшей колену Нафтали. Макор никогда не был ни крупным городом типа Хацора, ни столицей провинции, как Мегиддо. В Амарнских письмах, найденных в Египте и датированных примерно тысяча четырехсотым годом до нашей эры, есть упоминание о нем: «Распростершись ниц, посыпав голову пеплом стыда, отводя глаза от Твоего божественного величия, семижды семь раз унижая себя, сообщаю царю Небес и Нила. Макор сожжен». В комментариях к Иосифу Флавию содержится загадочный абзац: «Еврейские традиции требовали, чтобы Иосиф ночью бежал из Макора». В знаменитых комментариях к Талмуду ребе Ашера мы находим ряд очаровательных цитат, описывающих повседневную жизнь в этих местах. Следующие семьсот лет – молчание, если не считать краткого упоминания в сообщении арабского торговца из Дамаска: «Получил неплохой доход от оливок из Макора». Оливковым деревьям, которые мы видим по ту сторону дороги, может быть несколько тысяч лет. А вот от крестоносцев остались интересные письменные сообщения, и, надеюсь, все вы прочтете «Хроники Венцеля Трирского». В библиотеке есть три фотокопии. Короче, Венцель рассказывает нам, что Макор был взят крестоносцами в тысяча девяносто девятом году и примерно двести лет им владели разные графы Фолькмары из Гретца. Мы уверены, что в этом уровне найдем кое-что существенное. После тысяча двести девяносто первого года, когда Макор перешел к мамелюкам, он исчезает из истории. Его не упоминают даже купцы, и мы должны предположить, что люди здесь больше не селились. Но, как мы прикинули, от скального основания до вершины холма семьдесят один фут, и у нас есть основания считать, что в нем скрыто немало интересных вещей. Джон объяснит, что мы собираемся делать.