Чтение онлайн

Другой был разговорчив. Загорелое до черноты лицо дышало юношеской свежестью, на верхней губе темнели редкие усы. Разговаривая с Леной, он смотрел на нее из-под прижженных солнцем ресниц.

Лене понравился молодой табунщик, и она не отходила от него.

– А это кто?
– спросил он, указав глазами на Александра, вернувшегося из ночной смены.

– Мой брат.

– Тоже молодец видный. Ему есть письмо от Марфы - такая девушка отдыхает у нас.
– Табунщик подошел к Александру, достал из-за голенища конверт и передал ему. Потом вернулся к Лене, похвалил Александра, сел и вдруг прищелкнул языком: - Все вы красивые!

– И я?
– спросила Лена.

Он стебанул плетью по голенищу сапога, отчаянно взглянул на Лену.

– Вы сильно красивая.

– Этого никто мне не говорил.

– Эх ты! Неужели?
– татарин сокрушенно покачал головой.
– Хотя вы и очень интересная, врать не годится, - строго сказал он.

Казах помахал плетью, подзывая к себе Лену.

– Гляди, чудо!

Серые грибы взломали асфальт на дорожке. Лене казалось это невероятным, но это было так: асфальт потрескался и сломался, а нежные водянистые шляпки грибов жили. Некоторые из них сломались, искривились, но большинство вылезло к свету и воздуху. Политые ночным дождем, они масляно блестели победоносными овальными головками.

– Да, это чудо!
– сказала Лена.

Табунщики увезли Женю в степь. Сидел он на лошади позади казаха, держась за его пояс.

Лена вышла на равнину провожать.

– Привет передайте Марфе.

Молодой кинул на нее быстрый искрящийся взгляд. Сдерживая коня, свесившись с седла, сказал:

– А что привет? Сами приезжайте.

Долго глядела Лена на всадников, пока не скрыла их синяя завеса тучи.

Лена вернулась домой повеселевшая. Из-за бани взмывал и, взблеснув, падал топор. Лена поняла, что это Саня колет дрова. Как она помнит, братья всегда в это время заготавливали дрова. Подкралась к Александру, когда он, расколов бревно, нагнулся собирать поленья, повисла на его спине, сомкнув на горле руки. Рывком он сбросил сестру со своей спины.

– Саня, что пишет тебе Марфа?

– Подлизывается: мол, присылайте Женю, я, мол, за ним пригляжу.

– Ну, как ты грубо...

– Можно мягче: ластится.

Они кололи дрова до полудня. Потом Саша лег отдыхать за баней в затишке, а Лена пошла в дом.

Мать, не домыв полы, присела на пороге перед лоханью, рассматривая что-то на своей руке.

– Опять ты, маманя, взялась за полы!

– Вот что осталось от Кости.
– Мать развернула красный футлярчик. Лежал в нем обгоревший, расплавившийся иностранный орден.
– Летчик, Костин товарищ, принес. Сбили Костю немцы около Мадрида. Сгорел сынок...

Любовь Андриановна умолкла. Слезы катились по морщинам щек. Это были первые слезы после получения известия о смерти Кости. Лена села рядом с ней на пол, прижала к груди ее седую голову. Она не мешала матери выплакаться и сама плакала. Это было окончательное примирение с несчастьем перед тем, как начинать новую жизнь.

– Напишу дяде Матвею в Берлин: мол, немцы сожгли Костю. Пусть дядя глянет в их глаза вот так!
– Лена нахмурилась, и мать впервые почувствовала, что взгляд у нее крупновский - беспощадный, приземляющий.

Любовь Андриановна выпрямилась, твердо сказала Лене:

– Снохе помоги. Заперлась в комнате, как медведица раненая в берлоге, то воет, то кричит на ребенка.

XXV

Светлана редко выходила из своей комнаты, днем занавешивала окно, потому что солнце раздражало ее. Новорожденный кричал часами, и она, чтобы утешить его, кормила часто и бессистемно, а он кричал еще сильнее, как будто бы вместе с молоком вливалась в него тоска и тревога матери.

– Такая анархия погубит мальчишку, - сказал как-то Александр.
– То у него запор, то свищет, как из гуся. Непорядки!

Женщина метнула на него насмешливый взгляд.

– Учитель! Женись, тогда узнаешь, как их воспитывать!

Но, увидев, с какой лаской смотрит деверь на ее сына, улыбнулась, и веснушчатое лицо ее вспыхнуло материнской радостью.

– Эх, парень ты парень! Легко и светло у тебя на душе. Завидую. А вот женишься, привяжешься к человеку, а его...

Александр, стиснув зубы, молча ждал, когда она справится со слезами. Потом уверенно, как о деле, давно решенном, сказал:

– Костю возьму в светелку. Сегодня начинается у меня отпуск, вот мы с Костей и подружим.

– Чудной ты парень, Саша! Надо бы спорить с тобой, а не могу.

– А что попусту спорить-то? Чай, мы не полоумные.

– Я говорю, простой и чистый ты.

– Часто купаюсь, оттого и чистый, - пошутил Александр.

Нарядную ветловую качалку, похожую на гнездышко, перенес он к себе. Сам купал маленького Костю, ловко держа скользкое тельце в жестких руках, кормить носил по регламенту, в соблюдении которого проявлял железную стойкость и неумолимость.

Уравновешенность, неторопливые речи парня, сдержанные движения его крупной и легкой фигуры вселяли в душу Светланы ясность и твердость. Зная, что Саша в доме, она чувствовала себя спокойнее.

Крик краснолицего малыша не трогал Александра: парень сидел у стола за книгами. Если Светлана или Лена хотели взять Костю на руки, Александр, хмуря брови, говорил:

– Не балуйте человека! Орет? Это единственная возможность у него заявлять о себе. У кого дети, у того и крик.

Лена гибкой лозой склонилась над младенцем, нежно воркуя:

– Миленький мой! Гуленька!
– и, выпрямившись так порывисто, что на груди натянулась кофточка, бросила брату вызов: - А все-таки Костя чудесный!

– Комок мяса и слабых костей. Но мы сделаем из него человека.

– Ты не любишь этого крошку!

– Пока не за что. Не заслужил. А ты, Лена, любишь?

– Да, люблю!
– вызывающе ответила сестра, как и многие девушки, считавшая, что способность чувствовать является исключительно способностью женщин.
– Он такая крошка, такой маленький человечек, такой топсик!

Александр взял колыбель и пошел к дверям.

– Ты куда?

– К тебе в комнату отнесу.

– Этого не нужно. Зачем же? Я не умею с ним...

– Ты же любишь его безумно, у тебя ему будет лучше.

– Нет, нет! Ты все понимаешь очень упрощенно.

– Подхалимка, - все так же ровно сказал брат.
– Безответственная. Не любишь его, но он ловко играет на твоих нервах, вот ты и подлизываешься к нему. Все женщины артистки, ломаки.

– Не стригись наголо, пожалей кудри. Без волос уж очень строгий вид у тебя. Недобрый...

– Хорошо, кудри пожалею, но и лохматым добрее я не буду.

– Ты подражаешь Юрию.

– А он мне.