Чтение онлайн

Катя решительно поддержала его:

– Парень любит Марфеньку. Ей давно пора, папа, пора.

– Ну, эта песня в твоем жанре, Катюша, в твоем, - усмехнулся старик.
– Не можешь равнодушно видеть холостых.

– Веня - хороший человек, и вся семья Ясаковых честная.

– Знаю Ясакова, он меткий стрелок.

– А кто из мужчин не меткий? Дело молодое! Если что и вышло, так он имел серьезные намерения.

– То есть как это - что-то вышло?
– Агафон зверем посмотрел на сноху, на Вениамина.
– Что вышло? А?

– С любой женщиной это может случиться. Марфута сама блажит: то такая близость, а то наотрез отказывается выйти замуж. Однако этого долго скрывать нельзя.

– Так! Я опять в дураках? Все обо всем знают, а меня вокруг пальца обводят? Не потерплю безобразия!

– Поймите, она женщина... Самая золотая пора...

– Да разве я сомневаюсь, что она существо женского рода? Загадка в другом: амурничала с этим отличным стрелком, а законный брак отвергает?

Вернулся с работы Семен, пожал Ясакову руку.

– А, Веня!.. Привет, строитель!

– Строитель он ловкий!
– желчно засмеялся Агафон.
– Делай, Сеня, запасную качалку.

И Агафон, усмехаясь, изложил "чудесную историю". Он был доволен тем, что сын тоже ничего не знал, что обоих "околпачили прекрасные созданья".

– Сватается за нашу деву, - заключил старик.

– Не могу без нее жить. Уговорите ее, пожалуйста!
– взмолился Ясаков.

– Что за резон тебе связываться с ней?
– спросил старик Вениамина. Сейчас она шипит на тебя, как кошка, а дальше-то что будет, подумай!

– Товарищ полковник, не обижайте ее. Она замечательный человек. Мы хорошо заживем. У нас будет сын.

– Сеня, позови сюда это загадочное существо, - сказал старик и тихо добавил: - Сумасбродное племя.

"Вот и Валентина моего, наверное, такая же русалка-дура околдовала", - подумал он.

– Сейчас вам лучше уйти, Вениамин Макарыч, - посоветовала Катя.

– Почему же он должен уйти?
– вступился Агафон.
– Пусть дева прямо скажет: благоволит она выйти за него или нет?

Катя улыбнулась так выразительно, снисходя к недогадливости мужчин, что старик только развел руками.

– Что же, ретируйся пока.

А когда Ясаков ушел, он зло засмеялся.

– А может быть, сразу две свадьбы сыграем? С бубенцами! Подождем боевого майора с его о с о б о й и заодно переженим их. Это ты, моя милая, распалила деву!
– наступал он на сноху.
– Уж очень много в тебе материнского энтузиазма!

II

После чая Холодовы собрались в кабинете у радиоприемника - места задушевных бесед. Стены заставлены книжными полками, туго набитыми сочинениями и мемуарами полководцев. Тут были книги, в которых если не обстоятельно, то хотя бы вскользь упоминались предки Холодовых, считавших себя потомками чингизидов. На столе статуэтка Суворова - веселый, неукрощенный бес хитрости и ума. Над старым диваном шкура тигра, лет тридцать назад убитого Агафоном в камышах Приаралья.

Семен в нижней рубахе стоял у приемника, скрестив на груди волосатые руки. По радио передавали сообщение агентства Трансоциан об успехах германских войск в Европе.

– Небось приятно, что "друзья" проучили старую хитрюгу Англию? спросил Агафон сына.

Катя и Семен переглянулись: начиналась старая история! С того дня, как вспыхнула война в Европе, Катя, как и большинство семейных женщин, по-своему чувствовала приближение несчастья, понимала тревогу свекра, знала, почему каждый день разгорались споры в семье.

– Кому они друзья, а нам лютые недруги, - ответила она за мужа.

– Франция... Черт возьми! Страна в сорок пять миллионов человек продержалась всего лишь сорок дней. Чудовищно! Лондон засыпан бомбами. Вырастили Гитлера на свою голову, расплачиваются уже. Как бы к нам не пошел. Ну да я, может быть, не доживу до этого...

– Папа, зачем напрасно распаляете себя?
– сказал Семен.
– Нужно понимать диалектику развития истории.

– Объясни, Семен Агафонович, эту диалектику, - смиренно попросил старик, но усмешка кривила его тонкие губы.

Привыкнув убеждать таких людей, не огорчаясь их искренней или притворной непонятливостью, Семен неторопливо, с наивным сознанием своего достоинства стал доказывать отцу (уж который раз!), что Германия не так уж сильна, что аппетиты ее ограничатся Западом. Но Агафон оборвал его:

– Врешь! Гитлер захапал всю промышленность Европы! Устарел я, милок, не угонюсь за быстрыми изменениями жизни, - не сожалея, а как бы даже гордясь этим, говорил он.
– Ну да ладно, сойдет, я не нарком и не маршал, мои заблуждения не повлияют на высокую политику. Может быть, они мешают твоему пищеварению?

Семен понимал отца: старик завидовал своим товарищам, далеко продвинувшимся по военной службе, в то время как он, умный и волевой, "командовал" заводскими осоавиахимовцами, гоняя их до упаду по волжскому пригорку.

– Хорошо, что я маленький чин!
– дребезжаще смеялся отец.
– Большим начальникам житуха трудная: надо умные вещи говорить. А вот я могу и глупости себе позволить...

Он начал было утихать, но сын неосторожной фразой снова взвинтил его:

– В наше время глупость есть порок.

– А я желаю быть глупым! Я шестьдесят лет драил и утюжил себя. Теперь вольнодумствую, глуплю. Раньше полковой батюшка стращал меня богом, а ты припугиваешь какими-то историческими закономерностями, всесильными, как поповский господь бог. Идеалисты вы... Вот немец возьмет и пожалует к нам в гости, а?

– Немецкий народ не подымет оружие на отечество трудящихся...

– Почему же не подымет? А если его убедили, что это отечество можно пограбить?

Семен снисходительно улыбнулся.

Агафон проворно положил в карманы френча табак, спички, встал, скрипя протезом. Поцеловал в макушку меньшого внука, Илюшку, в качалке и, постукивая костылем, вышел, опасливо косясь на живот снохи.

С весны и до заморозков он обычно жил в саду в походной палатке.

Привычная обстановка в брезентовой палатке: стол со свечкой в бронзовом подсвечнике, походная раскладная койка, карта Европы с отметками линии фронта, толстая тетрадь с подневной записью мыслей, воспоминаний, сам воздух, пропитанный запахами табака и сада, - все это вернуло Агафона в привычное расположение духа: недовольство самим собой, желание работать. Но только он сел за дневник, вошла Катя с одеялом в руках. Убрала с койки шинель, пахнувшую ветхостью, стариковским потом.