Чтение онлайн

Сумерками Матвей, распаренный после бани до младенческой розоватости, с расчесанными на косой пробор волосами, в шелковой пижаме и домашних туфлях, с полотенцем на шее зашел а столовую. В простенке между окон все та же старая картина местного художника: над смутной чернетью лесов, над Волгой занималась заря. На другой стене портрет молодого Ленина, пониже семейные фотографии.

Мурлыкал начищенный самовар. Наискосок, опоясанная серебристой лунной тропой, виднелась из раскрытого окна Волга в прогале сада. Засучив рукава рубахи, Денис положил на стол широкие, окольцованные в запястьях костяными мозолями руки. Требовательно и ласково взглянул на брата.

– Рассказывай, как жил, что видел, о чем думал. Судя по всему, дымом пахнет. Так, что ли?

Любовь выпростала из-под седых волос маленькое бледно-желтое ухо.

– В чем их сила? Где у них слабо? Могут сваляться в один клубок все эти гады и попереть на нас? Правда, какая лежит сверху, мне известна, копни поглубже, Матвей Степанович, - сказал Денис.

– Если бы Англия и Франция пошли на союз с нами, это отрезвило бы Гитлера. Ведь Германия рискует уподобиться свече, подожженной с обоих концов. Но Жорж Бонне уговаривает Риббентропа: мол, оставьте нам наши колонии, и Украина будет ваша. И заранее скорбит, как бы Германия не была разгромлена при помощи Советского Союза. Он так и говорит: "Лучше война с Гитлером, чем союз со Сталиным". Гитлеру уступают, втайне восторгаясь его наглостью и силой.

– Донимать тебя вопросами не будем пока, скажи только о главном: армия сильна у фашистов? А то как-то докладчик на заводе ссылался на французскую газетку, а в ней сказано, что танки у Гитлера пустяковые, вроде навозных жуков. Мол, едва до Вены половина танков доползла. И будто за ним плетется небольшая шайка бандитов. И сам он вроде припадочной кликуши и дремучий дурак.
– Денис, помолчав, строго добавил: - Начистоту говори, мы к правде привыкли. А если нельзя, давай помолчим.

– Танки как танки, не хуже французских, думаю. А промышленность у немцев мощная - своя и чехословацкая. Бешено вооружаются. Гитлер среднего роста, лицо нагловатое, губы тонкие, взгляд пугающий и леденящий. Для нацистов он - бог. Соединяет в себе расиста, идеалиста и провидца. Я же в его ординарной внешности ничего особенного не нашел - бывают страховидное. По существу же, Гитлер - опасная фашистская сволочь. Не глуп, как хотят его представить. О настроениях среди немцев создалось у меня впечатление безотрадное. Фашистские бредни о "тысячелетней германской империи", о "расовом превосходстве" воспринимаются армией и большинством населения с какой-то зверской серьезностью. Воевать будут с кем угодно.

– И рабочие?
– изумилась Любовь.
– А ведь умный рабочий класс... Да, время... сложное время.

– Я слышал, что старые генералы рейхсвера смеются над Гитлером, не пойдут за ним, - сказал Денис.

– Не преувеличивай расхождение между старым генералитетом и фашизмом. Это опасно. Когда Гитлер, домогаясь власти, прикатил со своими головорезами на машинах из Мюнхена к Гинденбургу, тот сначала не принял его и даже сказал: "С этим богемским ефрейтором я не сяду за один стол. Этой свинье я бы не доверил отделение рекрутов". А что же потом? Промышленники и генералы армию, государство ему доверили.

Минуту молчали, потом Любовь, перегнувшись через стол, тихо спросила:

– А Испания? Как там?
– Она упорно смотрела в лицо Матвея не обесцвеченными временем живыми глазами.

– Любушка, мы договорились, хватит на сегодня об этом, - сказал Денис, положив руку на узкое плечо Любови.

– Но как же с бойцами интернациональных бригад?

– Находятся в особых лагерях во Франции.

Холщовая портьера на дверях раздвинулась, и в столовую утиным, переваливающимся шагом, как ходят беременные женщины, вошла Светлана, жена Кости. Она тяжело опустилась на стул рядом с Любовью, разглаживая на груди и большом животе складки широкого капота.

– Ах, как душно, видно, к грозе...
– Светлана подперла белую щеку, приготовилась слушать с вымученно-бодрой улыбкой. Припухшее лицо ее тронуло Матвея выражением кротости и даже виноватости, в карих глазах тревожная тоска.

– Милая Света, меня спрашивала Любовь Андриановна, возможна ли революция в Англии. Сомнительно. Король Египта Фарук сказал, что если случится война, то после нее останутся короли крестовый, бубновый, пиковый, червонный и... английский.

– Ишь ты, короли тоже в картах разбираются, - усмехнулся Денис, ласково поглядывая на Светлану.

– Деньги по аттестату идут, а писем уже восьмой месяц нет. Что это за такая долгая особая командировка?
– спросила Светлана, отбрасывая притворный интерес к рассказам о королях.
– Говорила я-Косте: уволься, поступай на завод. Не послушался. А ведь мог бы! Как раз ребро сломал.

– Света, ты же знаешь характер Кости, - сказала Любовь.

– Батюшка, - обратилась Светлана к Денису, - ты, что ли, поговорил бы с Женей.

– В чем дело, Света?

– Подступиться к нему не могу: встревоженный и непонятный. Матвей Степанович, понимаете, Женя с двух лет живет у дедушки. Я, как иголка за ниткой, тянулась за Костей то на Дальний в Унаши, то на Арпачай. Сына не знаю, боюсь его... чужой он. Мамой не зовет, а все Света да Света.

– Меня матерью зовет, - Любовь засмеялась со старческим тщеславием, из-за вялых губ сиротливо выглянули два сохранившихся зуба.

– В наше время нет настоящей семьи. Люди на месте не сидят. Непрерывные перемещения, смещения, переброски. И винить некого, жизнь такая... Я уж, грешным делом, подумала: не к Христу ли потянули нашего Константина следом за его бывшим командиром?

– Светлана Макаровна!
– попытался остановить сноху Денис.

– Да вы, батюшка, не знаете, что ли, что Костин командир вылетел в трубу? Может быть, так и надо, я не знаю. Какая уж там семья?! Мне вбили в голову: мол, боевая ты подруга, муж на самолет, а ты с бабами в самодеятельности пляши. Вот и проплясала сына. Не любит он меня... Не дай бог... Давно нет слуху...
– Светлана помолчала, глотая слезы, потом, улыбаясь просяще и жалко, сказала: - А ведь я думала, Матвей Степанович, вы узнали что-нибудь о Косте... Ах, как душно! Гроза будет... Пойду поищу Женю.

Светлана ушла. И вскоре послышался во дворе ее тоскливый голос:

– Же-е-еня!

Голос удалялся, слабел, видимо, Светлана спускалась к Волге.

– Вот она, молодежь, какая нынче кислая, - сказала Любовь, - пришла, намолола, расплакалась. Пойду успокаивать... Как же, ей тяжело, а матери...

Когда Любовь ушла, накинув на плечи платок, Матвей спросил брата:

– Светлана, кажется, из Ясаковых?

– Внучка моего друга по царской каторге. Эх, брат, тревожатся мои женщины... Вот и Любава надолго осерчала... Большую встряску пережили в тридцать седьмом году... Ну и Любаву прощупывали насчет ее отца. Не там, а в горкоме товарищ Солнцев вел дружеское дознание. До сих пор не отходит сердцем Любовь Андриановна. Я рад, что миновала нас крутая пора.

– А что, опасался временами, а?
– спросил Матвей тихо.
– Ведь чисты мы, видит бог, чисты.

– Опасался, брат. Жизнь прошли длинную, кого только не встречали! С кем хлеб-соль не делили. Мог какой-нибудь по слабости душевной наговорить на меня? А что? Мой приятель мастер Серафим наплел на себя ужас что, будто собирался взорвать мост через Волгу. Счастье его, что судья попался большевик, да и Пленум ЦК к тому времени осудил перегибы, Ежова сняли с чекистской должности, - говорил Денис, и голос его как-то непривычно дрожал.
– Давит сердце дума о Мишке: того и гляди, выкинет номер сам или другие запутают. Ну да ладно, поговорим в другой раз. Отдыхай, Мотя.

– Нет, погоди, братка Денис. Был ты для нас за отца, - обратился Матвей, как бывало в юности, - за отца родного, собой прикрыл от казацкой шашки... Скажи, много в трату пошло?

– Где как. Местами будто бурелом прошел. Да не об этом сейчас разговор. Силы нужно в один кулак сбирать... Ну так как же: загрохочут пушки или помолчат пока?

– Как знать? Ведь никогда так не лгут, как после охоты и накануне войны. Вспыхнет спичка - взорвутся все пороховые погреба. Мои впечатления невеселые, но я в этом не виноват. Да! Помнишь, у нас на заводе были Хейтели? Один из них, Гуго, делает самолеты, другой, Вильгельм, в генеральном штабе.