Чтение онлайн

Выходя от великого князя, Пален поставил у двери его несколько гвардейцев с офицером. В тот же день император Павел, уже давно покинувший свою семью, отправился вечером к княгине Гагариной. Мрачный, с исказившимися чертами, он произнес ужасные слова, — слова, вызванные гневным порывом, которые сердце его, без сомнения, отвергало и которые он никогда не привел бы в исполнение:

«На днях падут головы, некогда очень мне дорогие».

Испуганная княгиня Гагарина сочла долгом предупредить Великого князя Александра. Можно представить себе, какая жестокая тревога, какие внутренние муки разрывали сердце Александра. После разговора своего с великим князем Пален решил, что для успеха заговора нельзя терять времени. Собрав всех заговорщиков, он обратился к ним с речью в духе древних и новых революционеров. «Зачем, — сказал он, — медлить нам с делом освобождения нашей родины, с делом, которое заслужит нам благодарность наших сограждан». Решающее собрание состоялось у Платона Зубова. Взывая к тени Брута, заговорщики подкрепили свое мужество обильным возлиянием. В тот же вечер, перед последней ночью Павла, вероломный Пален виделся с императором и посредством искусно подготовленных речей убедил его, что заговор расстроился. Ему удалось успокоить его и влить на краткие мгновения утешительный бальзам в это встревоженное и несчастное сердце. Между тем, как только настала ночь, заговорщики, закутанные в свои плащи и почти все отуманенные винными парами, молча направились к Михайловскому дворцу. В то время, как они проходили дворцовым садом, сидевшие на деревьях вороны вспорхнули и улетели с зловещими криками. Карканье этих птиц, считающееся в России несчастным предзнаменованием, настолько испугало заговорщиков, что они на минуту поколебались, — не вернуться ли им обратно. Пален сменил дворцовую стражу, поставив вместо солдат участвовавших в заговоре офицеров. Согласно его приказу, вся императорская гвардия стояла на часах в различных пунктах города; лишь один забытый заговорщиками часовой, увидя приближавшуюся ко дворцу группу, закричал «Караул!» Стражник вышел, но тотчас же был отозван в гвардейские казармы сообщниками Палена. Не встречая никаких препятствий, заговорщики подымаются по ступеням большой лестницы, где царила, как и во всем дворце, угрюмая тишина. Была полночь. После вечера, проведенного у княгини Гагариной, Павел, доверившись Палену, заснул мирным сном. Незаметно было вокруг него тех мер предосторожности, которые во множестве изобретает подозрительная и страшащаяся за себя тирания. Беспрепятственно пройдя длинный ряд апартаментов, заговорщики уже почти достигли спальни императора. Задерживая дыхание, Пален следил за взглядами и выражением лица каждого из своих сообщников, прислушивался к малейшему шуму; как вдруг в комнате, примыкавшей к спальне императора, стоявший на страже, закутанный в плащ гвардейский гусар, родом поляк, при виде лиц, входивших в такой необычный час, догадывается об их злостных намерениях, бросается навстречу заговорщикам и на их отказ удалиться выхватывает пистолет. Заговорщики бросаются на него и сваливают с ног. На этот шум Павел пробуждается; почуяв измену, он вскакивает с постели и бежит к потайному трапу, который сообщался через пол с апартаментами нижнего этажа. По несчастью, пружина, быть может, впервые не поддается нажиму. Куда спастись! что делать! Единственная дверь в комнате императора сообщалась с покоями августейшей его супруги; но дверь эта была заперта наглухо, и несчастный государь, жертва собственной недоверчивости, сам лишил себя всякого пути к спасению. Наконец, входная дверь отворяется. Павел не успевает спрятаться за ширмами у камина. Заговорщики с шумом входят в комнату; первые взгляды их устремляются на кровать императора: кровать пуста. Они отыскивают, наконец, государя. Последний, видя, что бегство уже невозможно, ищет глазами Палена, призывает его, как последнюю свою надежду. Но изменник не отвечает: его не было в комнате, он снаружи следил за всеми действиями заговорщиков. Тогда, вооружившись мужеством, которое, быть может, уже покидало его, Павел обращается к заговорщикам тоном властелина. «Павел Петрович, — отвечают предатели, — ты видишь в нас представителей Сената и империи. Возьми эту бумагу, прочти и сам реши свою судьбу». При этих словах Зубов подает ему акт отречения, который император берет со взволнованным видом. При тусклом мерцании ночника, бросавшем зловещий свет на исказившееся лицо императора и на мрачные суровые фигуры заговорщиков, Павел пробегает роковую бумагу, вторично читает ее, и каждый раз обвинения в тирании, перечисление его проступков, самые неуважительные и неприличные выражения поражают взоры и еще более разум несчастного монарха… Достоинство не только государя, но человека пробуждается в нем… Он резким движением отбрасывает бумагу. «Нет, — восклицает он, — лучше смерть, чем бесчестье!» Он вновь пытается ускользнуть от ярости убийц, пытается защититься, бежать; он схватывает оружие… Тогда завязывается страшная борьба, не поддающаяся описанию сцена ужасов и оскорблений…

Глухие крики, стоны, угрожающие, сдавленные голоса, — глас преступления, — доходят до слуха встревоженной супруги.

Императрица поспешно встает, бежит к двери, но все ее усилия проломить дверь напрасны. Не теряя времени, она обходит кругом и, дрожащая, перепуганная, появляется на лестнице, где столпились убийцы ее мужа. Вовлеченный в заговор Беннигсен, который в этот вечер один сумел сохранить невозмутимое хладнокровие своего от природы мягкого характера, — Беннигсен подходит к императрице и, почтительно загораживая ей вход в комнату императора, дает ей понять, что она напрасно подвергла бы опасности свою жизнь, так как Павла уже нет в живых. Императрицу, в обмороке, еле живую, относят в ее покои.

Действительно, император испускал последний вздох, когда Пален вошел к нему со шпагой в руке, еще колеблясь, на что обратить эту шпагу, — на спасение ли жизни своего повелителя, или на соучастие в преступлении. Вид плавающего в крови государя, его благодетеля, однако, произвел некоторое впечатление на этого коварного предателя; он должен был прислониться к колонне; так он простоял несколько минут неподвижно, с висящей сбоку шпагой. Заговорщики также молчали. Беннигсен представил им, что необходимо идти к новому императору и принести ему обет верноподданства. Шум и беспорядок, все возраставшие вслед за совершившимся трагическим событием, перенеслись, наконец, во дворец, где Александр спал со своей юной супругой. Пораженный ужасом и самыми печальными предчувствиями, он слышит весть о смерти отца и падает в глубокий, продолжительный обморок.

Придя в чувство, Александр видит вокруг себя коленопреклоненных заговорщиков, которые пробуют оправдать свое покушение и разными бессвязными речами пытаются приписать внезапную смерть Павла апоплексическому удару, как естественному последствию его бурного нрава. «Чудовища! — сказал Александр, с негодованием удаляясь от них, — я никогда не приму короны, залитой кровью моего отца!» И, поспешно удалившись, он заперся в самой уединенной части дворца.

Между тем собравшаяся у стен дворца Александра несметная толпа народа и войска громкими кликами призывают своего нового государя. Упавшие духом, пораженные страхом заговорщики не знают, на чем остановиться. Наконец, Беннигсен, с согласия остальных, решается один идти к императору, который, не считая его виновным, соглашается принять его. Беннигсен, бросаясь на колени перед Александром, убеждает его исполнить мольбы его народа и не вызывать дальнейшими отказами ропот и бесчинства императорской гвардии, — не отдавать во власть жестокой анархии могущественную империю, управлять которой призывала его судьба.

Побежденный доводами Беннигсена и особенно слезами своей матери, своей супруги и мольбами любимого брата, Великого князя Константина, Александр согласился выйти к народу.

Нового императора, — бледного, расстроенного, лишившегося сознания, пронесли среди рядов солдат, где он принял присягу в верности; и слова присяги, тысячу раз повторенные, казалось, тысячу раз возвещали ему о трагической смерти его отца.

Еще не зная, что их ждало впереди, заговорщики удалились к себе, ободряемые если не собственной совестью, то по крайней мере, общественным мнением, которое они считали вполне для себя благоприятным; также благодарностью отечества, освободителями которого они почитали себя, и, более всего — своей партии, столь же многочисленной, как и могущественной. Пален вскоре получил приказ удалиться в свои поместья. «Я этого ожидал, — сказал он, улыбаясь, — и все у меня заранее уже уложено.» Другие заговорщики были также изгнаны в различные губернии империи; и, несмотря на снисходительность постигшей их кары, все они считали себя героями, жертвами преследований или мучениками своего патриотизма. Быть может, многих, наоборот, удивит, что Александр не наложил более суровых кар на убийц своего отца. Смертной казни в то время не существовало в России; уголовные наказания сводились к ссылке, конфискации имуществ, тюрьме и позорящим наказаниям. Совершенное преступление требовало, без сомнения, особого закона. Но представьте себе, если можете, положение Александра. Вступив столь юным на колеблющийся престол, он мог предоставить своему народу лишь одни надежды на будущее; ибо стеснения и зависимость, в которых держал его отец, не позволили ему обнаружить перед страной все его умственные качества, работоспособность, мудрость взглядов. В первые годы своего царствования Александр мог противопоставить лишь кротость, выдержку и дух примирения — опасному брожению, вызванному злополучной кончиной Павла. Эта смерть представлялась как бы победой своеволия над деспотизмом, — победой, за которой должны были последовать большие уступки со стороны самодержавной власти. Уже поговаривали об аристократической конституции, в которой интересы народа почти не принимались в расчет: главная цель ее сводилась к ограничению верховной власти. Заговор пустил глубокие корни, особенно в армии, в царской гвардии; и в течение долгого времени Александр видел висящий над его головой меч Дамокла.

Совершившие столь варварский поступок заговорщики состояли в сношениях с несколькими из главных сановников империи. Притом, надо сознаться, к сожалению, что в Петербурге царило всеобщее удовлетворение; раздавались смелые речи и одобрения по адресу виновных. Мы знаем лиц, и теперь еще живых, которые, с признательностью относясь к памяти злосчастного Павла I, несмотря на постигшую их с его стороны опалу, — добровольно удалились от общества, где они рисковали встретить тех, кого, к ужасу их, общество радушно приветствовало. Кто же стал бы судить виновных? Кто возвел бы их на эшафот?.. Император принужден был сдержать жажду справедливой мести и внять убеждениям нескольких верных слуг, чуждых заговору; они ясно представили ему опасность, которой подверглись бы государство и императорская фамилия, если б против этой партии были приняты строгие меры.

Не задевая открыто новых взглядов, надо было осторожностью и умеренностью обратить умы на путь долга. Задачу эту Александр выполнял с той мудростью, которую он проявил в течение всего своего славного царствования. Таким образом, история не может обвинять этого государя в преступной снисходительности по отношению к убийцам его отца, в даровании им добровольного прощения. Мы знаем и других государей, современников Александра, государей добродетельных и благочестивых, которые, в силу государственной необходимости, принуждены были не только допускать до себя одного из преступных виновников смерти добродетельного Людовика XVI, но и облечь его своим доверием в качестве министра.

Восшествие на престол Александра ознаменовалось актами справедливости и благотворительности. Благодаря его великодушию из сибирских пустынь возвращены были многочисленные изгнанники, присоединившие свой голос к радостным приветствиям целого народа, преисполненного надежд и ликований.

Александр уничтожил при дворе чрезвычайные строгости этикета, введенные в предшествующее царствование, между прочим, обычай выходить из экипажа при встрече с экипажем императора. Ни возраст, ни пол никого от этого не избавляли.

Первая круглая шляпа, появившаяся на улицах Петербурга, произвела, как говорят, целую сенсацию. Всем и каждому в империи было предоставлено право выезжать за пределы страны. Никто уже не боялся шпионства и доносов. Освобожденные от оков, искусства и литература спешили принести дань уважения своему августейшему покровителю. Подчиненная определенным правилам, мудрой и правильно поставленной дисциплине, армия, наконец, свободно вздохнула, несмотря на то, что Александр проявлял, быть может, слишком большое пристрастие к мелким подробностям и придавал слишком большое значение таким внешним мелочам наружного порядка, которые часто не замечаются менее опытным взглядом.

Но трудно порицать это пристрастие — оно вызывалось у Александра духом порядка и справедливости; и ему-то главным образом русская армия обязана той прекрасной военной выправкой, тем совершенством дисциплины, которые справедливо вызвали восхищение всей Европы и доставили ей те победы, которыми она может теперь по праву гордиться.

Деревенский житель, уверенный, что молодой государь отнесется к нему справедливо и окажет ему покровительство, с удовольствием видел, как внимательно относился он к земледелию, как интересовался его развитием, как в своих собственных владениях он учреждал иностранные колонии, поощряя их опыты в надежде, что удастся развить и распространить в империи истинный источник богатства.