Исторические очерки Дона
Шрифт:
В справедливом уважении к сим отличным подвигам знаменитого Донского войска и в знак Монаршего попечения Нашего о его славе, жалуем Мы ему от лица благодарного отечества знамя, отличные деяния войска в незабвенную для России войну изображающее.
Да некогда сыны сынов вернолюбезного Нам Войска Донского, преднося пред рядами своими сию святую хоругвь славы и отечества, воспомнит деяния отцов своих и последуют их примеру.
В довершение всемилостивейшего благоволения Нашего к Донскому Войску, Мы подтверждаем все права и преимущества, в Бозе почивающими высокими предками Нашими ему дарованные, утверждая Императорским словом Нашим ненарушимость настоящего образа его служения, толикою славою покрытого; неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодьями, грамотами любезнейшей бабки Нашей Государыни Императрицы Екатерины Великия 27-го мая 1793 и Нами в 1811 году августа в 6-ой день утвержденную и толикими трудами, заслугами и кровию отцов его приобретенную.
Мы надеемся, что таковая признательность Наша вернолюбезному войску Донскому ныне изъявляемая, обратится ему в священную обязанность с новою решимостью к новым подвигам по первому воззванию отечества. Пребывая ко всему Донскому войску и к каждому чину и чиновнику оного в особенности Императорскою милостью благосклонны, благоволили Мы подписать сию грамоту собственною Нашею рукою и Государственною печатью утвердить повелели…»
Глава XXXIV
Грамота 1817-го года написана по-старинному: «На Дон в верхния и нижния юрты, нашим атаманам и казакам»… «правительству войска Донского и всему оному знаменитому войску»… Как будто по-старому предполагает она Донское войско полусамостоятельным государством. Грамота говорит о «попечении „Государя“» о нем; о его славе; она подтверждает «все права и преимущества» Донского войска; «ненарушимость настоящего образа его служения» и «неприкосновенность всей окружности его владений со всеми выгодами и угодиями»…
Как толковать это? Под покровительством Государя земли Русской войску предоставлялось жить так, как оно раньше жило под атаманской властью, отбывать службу России по своему обычаю, владеть всею землею, то есть всем округом казачьего «присуда»… Так казалось бы. На деле этого не было. И это не Государь, не Русская власть лишала войско прежних его свобод и прежнего его вольного быта и той вольности, которая была в нем, но сама жизнь ломала все это, и заставляло войско укладываться в новые рамки жизни.
Не тысячи и не десятки тысяч казаков населяли войсковую землю, но почти миллион различных людей населился на ней. И не могли, как прежде, все казаки съезжаться на Круг решать войсковые дела. Или нужно было Круг обратить в церковно-войсковую церемонию, в своеобразный «парад», или создавать казачье представительство — собор, думу?.. подобие заграничного парламента? Жизнь подсказала первое, как наиболее простое. Войско не было подготовлено к выработке новых форм Круга.
Грамота написана ко всем казакам, как людям между собою равным. Но этого равенства не было больше в Войске. Жизнь сломила его. И раньше были богатые и бедные казаки, были домовитые и была голытьба; были «старшины» и были рядовые казаки. При Императрице Екатерине II появились казаки в офицерских, чинах; Донские «чиновники». Им нарезали особые наделы земли в собственность, они стали богатеть, обстраиваться.
Во время войн с Наполеоном, заграничные походы, участие в боях и походах наряду с Российскими полками, с кавалерией Русской — ее кирасирами, драгунами, уланами и гусарами, тесное соприкосновение с их офицерами, богатыми Русскими «барами», помещиками, и на походе не расстававшимися с крепостными слугами, с собаками, каретами, колясками и прочими удобствами — показало казакам-офицерам иную жизнь. На походе казаки побывали в Русских помещичьих усадьбах, стояли постоем в «дворянских гнездах», со всем тогдашним их уютом, красотою и роскошью. Они повидали Русские конные заводы, богатые псарни, псовые охоты с нарядными доезжачими и псарями, они познали полноту привольной, богатой и беспечной барской жизни Русского дворянина — помещика, живущего за счет рабского труда крепостного крестьянина. За границей они увидели богатые замки баронов и графов, они прикоснулись к новой, неведомой им, простым степнякам, жизни — за чужой счет.
И многие соблазнились…
Офицерский чин давал казаку права личного дворянства, а штаб-офицерский чин — и права потомственного дворянства. В войске, где все казаки были между собою равны слово «донский дворянин» было без смысла; стали именоваться донскими казаками и «дворянами Российской Империи». Это звание льстило и нравилось казачьим офицерам. Среди донских генералов было уже два графа — Орлов-Денисов и Платов. Жизненная суета овладевала казачьими душами.
Крутой зависти еще не было — она появилась много позже, но равенства тоже не было.
Возвращаясь из заграничных походов, казачьи офицеры стремились устраиваться на своих больших земельных участках так, как они это видели в России. Нужны были рабы. Они сманивали к себе крестьян из соседних российских губерний, или покупали их у разорившихся Русских помещиков. На большой Крещенской Урюпинской ярмарке был настоящий невольничий рынок. Помещики соседних губерний, Тамбовской, Воронежской и Рязанской сгоняли на нее крестьян и крестьянок, иногда в оковах, на продажу целыми семьями и по одиночке, и продавали их, или меняли на лошадей и на скот…
Пустынные до той поры, Донецкий и Миусский округа заселялись большими крестьянскими слободами, и подле них вырастали помещичьи усадьбы — «дворянские гнезда». Заводились конные заводы и псовые охоты; все причуды Русской помещичьей жизни, крепостные оркестры, крепостные архитекторы и художники. И остановить это было не под силу атаманам.
Слава Донского войска, его победы, искусство воевать Донских казаков привлекали в ряды казачьих полков Русских офицеров. Более образованные, знающие иностранные языки, искусные офицеры штабов, они были нужны там, где большинство казачьих офицеров, еще малограмотные, и в Русской-то грамоте не справлялись. Подле атамана Платова служили офицеры Смирный и Шперберг. Это вторжение в казачьи ряды не казачьего состава должно было тоже отозваться на жизни и строе службы казаков.
На Дону оказалось к началу XIX века немало малороссиян. Это были беглые из Малороссии, прижившиеся в войске; были тут и малороссияне, купленные когда-то казаками, потом брошенные ими, пущенные ими на вольную волю — «живи, мол, как хочешь»; брошенные разорившимися казачьими помещиками рабы, таких были тысячи.
Платов, а в его отсутствие наказной атаман Денисов, стремились узаконить пребывание этих людей на Дону.
16-го сентября 1811-го года состоявшие по Войску Донскому за разными станицами малороссияне в количестве 3836 душ были переименованы в казаки. Из них были созданы станицы Махинская, Кагальницкая, Мечетинская и Егорлыцкая. Эти станицы были поселены по пустынному до той поры большому тракту из станицы Аксайской на Кавказ.
10-го октября 1817-го года, для облегчения тяготы положения поселенных на границе Донского войска с Кавказской губернией обращенных в казаки, к ним было «приселено» от всех 118 станиц войска 300 семей казаков.
Платов же добился отдачи 8-го августа 1811-го года повеления: «В казачьи полки не записывать на службу никакого звания людей, не принадлежащих Войску Донскому (не казаков)». Принятых раньше было повелено исключить…
Вернувшись из заграничного похода атаман граф Платов со всем пылом и страстностью принялся отстаивать самобытность войска Донского. Человек большого ума и жизненного кругозора, Платов понял, что борьба ему предстоит не с Правительством, не с Русскою властью, но с самою казачьей жизнью.