Чтение онлайн

Из владимирской глуши он попал в Петербург для завершения образования в Главной семинарии при Алек сандро-Невской лавре. Здесь преподавались не только бо­гословские дисциплины, но также математика, опытная физика, механика, естественная история. Жадно впиты­вал он богатства науки, поражая своих учителей изуми­тельными способностями и обращая на себя внимание начальства, которое втайне готовило ему «клобучок» и архипастырскую карьеру. Трудно сказать, как сложилось бы его будущее, если бы не раздался властный окрик по адресу «князей церкви» князя Куракина, которому нуж­ны были трудолюбивые и способные чиновники. Сперан­ский мечтал обновить средневековую школу богатством энциклопедических знаний, которыми он сам в это время бредил. Будучи оставлен при семинарии преподавателем математики, он стремился разбудить у своих учеников пытливость ума и развить математическое мышление, чем так щедро был одарен сам. Став префектом семинарии, он приступает к чтению курса риторики, разрушая прежние, схоластические представления о предмете [33] . Вся его педа­гогическая деятельность ясно свидетельствует о том, что ему был понятен страшный вред непролазной схоластики в преподавании названного типа школы. Тогда-то и роди­лась мечта о коренной реформе, к осуществлению кото­рой он приступил значительно позднее. Естественно, перед ним вставала вся история школы, в которой он обу­чался, а затем преподавал сам.

Старейшее русское училище, открытое еще в 1721 году, было типичным учебным заведением того времени, со всеми схоластическими особенностями в системе пре­подавания и отборе дисциплин. Оно очень быстро разви­валось, отвечая запросам времени. Уже через четыре года училище получает наименование Славяно-греко-латин­ской семинарии, что словно подчеркивает близость к мос­ковской академии. К тридцатым годам окончательно стабилизируются его программы. Но уже в 1788 году учеб­ное заведение переживает новую реформу, оно объявля­ется главной семинарией, своего рода показательным учреждением для всех средних учебных заведений. В 1790 году на основе главной семинарии открывается академия. Таким образом, при Александро-Невской лавре создают­ся все звенья сословной школы: духовное училище, семи­нария, академия. В том же году владимирская семинария послала сюда своего лучшего воспитанника, восемнадца­тилетнего юношу Сперанского. Через два года он был уже ее преподавателем, а спустя пятнадцать лет приступил к реформе духовной школы.

Сперанскому, выходцу из бурсы, бывшему препода­вателю Александро-Невской семинарии, в которой поз­днее учился Помяловский, прекрасно был известен как быт духовенства, так и организация духовной школы. Он стремился к радикальному изменению жизни сословия посредством образования, путем расширения объема пре­подаваемых дисциплин в учебных заведениях и введения новых, которые придали бы школе гражданское направ­ление. Однако его замысел дать свободный выход из со­словия посредством разностороннего образования полно­стью не осуществился.

В 1808 году был создан особый комитет для изыска­ния способов усовершенствования духовной школы и улуч­шения быта духовенства. По плану этого комитета предпо­лагалось учредить для высшего духовного образования че­тыре академии, для среднего - тридцать шесть семинарий, по числу епархий, для низшего - духовные училища. Про­ект этот фактически был осуществлен только в 1814 году, когда в России существовало уже 300 учебных заведений, в которых обучалось около сорока тысяч человек. В этом же году были поданы уставы для названных типов школ. Триста сорок четыре учебных заведения с сорокатысячным контингентом учащихся - цифры поистине колоссальные для александровского времени и во многих отношениях знаменательные. Они красноречиво свидетельствуют о том, что духовное сословие закрепило за собой право быть учи­тельным сословием и стремилось сделаться привилегиро­ванным, постепенно освобождаясь от ограничений и повин­ностей, возложенных на него в начале XVIII века, так же как и на другие податные сословия. Оно выслуживалось перед светской властью, предлагая господствующему сосло­вию послушных исполнителей.

Дворянин-интеллигент, зараженный «европеизмом», не был способен к деятельности воспитателя-наставника, повседневного труженика. Он «возлагал управление сво­им хозяйством на крепостного приказчика или выписан­ного из-за границы управляющего, обыкновенно немца... Практические интересы не привязывали его к род­ной почве, он всегда старался стать своим среди чужих, и только становился чужим между своими, был каким-то приемышем Европы. В Европе в нем видели переодетого по-европейски татарина, а в глазах своих он казался ро­дившимся в России французом» [34] . Зияющая пропасть от­деляла господствующее сословие от податного; слишком различны были их интересы. «Иностранцы дома, иност­ранцы в чужих краях, праздные зрители, испорченные для России западными предрассудками, для Запада - рус­скими привычками, они представляли какую-то умную ненужность и терялись в искусственной жизни, в чувствен­ных наслаждениях и нестерпимом эгоизме» [35] и, разумеет­ся, не могли влиять на умонастроение крестьянского ми­ра, который был им чужд, непонятен и враждебен. Еще в меньшей степени мог это сделать дворянин-обыватель, стоящий во всех отношениях ниже своих подчиненных. Посредником между господствующим и податным сосло­виями являлось духовенство, оправдывающее авторите­том церкви существующий порядок вещей. Духовная иерархия стремилась убедить светскую власть, что вы­полнение охранительной миссии требует основательно­го и разностороннего образования. Духовная школа на­чиняла своих воспитанников разнообразными сведени­ями, не считаясь с их склонностями. Педагогика этого мира не знала, что такое интерес ребенка, подростка или юноши к предмету. Ученики должны были просто впи­тать в себя знания, усвоить мысли наставника, не под­вергая их анализу, выработать навыки. В противном случае, сословие уделяло им самое ничтожное место, об­рекая на вечное дьячество, или выбрасывало вон, не за­ботясь об их будущем. Эта жестокость школы, естествен­ного отбора вполне объяснима: ведь сословие стремилось доказать, что оно умеет учить и воспитывать.

Указом 1808 года было предписано зачислять в ду­ховно-училищное ведомство всех детей духовенства с восьмилетнего возраста, и дети эти, по меткому выраже­нию Помяловского, становились «духовными кантони­стами» , для которых не было иного пути, кроме бурсац­кой казармы. Еще ранее этого предписания, в конце во­семнадцатого века, было приказано всем церковнослу­жителям независимо от возраста и детям духовенства пройти школьный курс. Бородатые причетники и дети должны были сесть за скамьи для познания наук. Прав­да, великовозрастные очень скоро возвращались в род­ные места, попадая под закон о великовозрастии, кото­рый ввели церковные власти, убедившись, что ученики, обремененные семьями и детьми, насильно загнанные в училища, плохо ладят с наукой. Они могли оставаться в бурсе до скончания живота своего и не окончить ее. Еще в 1721 году предписывалось не производить в священ­ники поповских и дьяконских детей, если они не обу­чались в училище, хотя бы и имели наследственные места, и отдавать предпочтение детям дьячков и поно­марей, если те обучались в школе архиерейского дома. Таким образом, церковные должности были закрыты для лиц, не получивших училищного образования. Каж­дый бурсак, вкушая горькую премудрость школы, по­нимал, что вся его дальнейшая судьба зависит от учеб­ных успехов. Ясно, какое значение приобретали знание и труд в сознании воспитанников школы. Знания были единственным средством существования, путем к полу­чению места. В XVIII веке это не было еще так обнажено потому, что немногие из воспитанников доходили до тре­тьего класса семинарии, стремясь воспользоваться по­рядком наследственности мест, но начиная с первых лет XIX столетия окончившему семинарский курс гаранти­ровалось место священника. Правда, свободы выбора здесь не было. Бурсак должен был жениться на закреп­ленной невесте, вместе с приходом он получал богодан­ную супругу, которой досталось в наследство от отца место - главная, а подчас единственная часть ее прида­ного. Ей надо было удержать за собой доход с отцовско­го места, а бурсаку - скорее получить приход, чтобы не умереть с голоду. В этой экономической сделке было мно­го смешного и много трагического, о чем так красноре­чиво рассказал Помяловский. Дикий порядок наслед­ственности мест просуществовал вплоть до второй поло­вины XIX века.

Сословие зависимое и рабствующее, не представля­ющее чего-то единого, лишь в критические периоды сво­ей жизни сплачивалось, понимая, что нарушение любо­го его звена катастрофически отразится на нем. Духовен­ство расслаивалось на различные категории, из которых одна постоянно угнетала другую: господствующее чер­ное, монашествующее духовенство и белое, подчиненное, живущее по преимуществу от доброхотства своего при­хода. Вторая группа и составляла основную массу сосло­вия, на нее возлагались все сословные тяготы. Она в свою очередь разделялась на священнослужителей, то есть лиц, получивших сан, и церковнослужителей - лиц, не имеющих сана, обреченных на вечное дьячество и пономарство за леность и небрежение к бурсацкой науке. Эти лица, не связанные обетами и посвящением, были в то же время зависимы от церковной администрации. Верхушка черного духовенства вплоть до XVIII века в большинстве своем состояла из представителей боярства. Князья мира превращались в князей церкви, оставаясь обладателями крупных земельных угодий. «Аще у мона­стырей сел не будет, како честному и благородному че­ловеку постричися?» [36] Управление епархией осуществля­лось, подобно управлению княжеством, при помощи наделыциков, тиунов и других чиновников архиерей­ского дома. Архипастырский деспотизм царил повсю­ду. Грозный окрик «владыки»: «Аз в своем чернце во-

лен» [37] являлся непререкаемым законом; белое духовенство рассматривалось им не только как подчиненное, но и как податное, в котором архиерей видел своих холопьев.

Духовная школа с середины XVIII века прегради­ла путь к епископским кафедрам выходцам из иных со­словий. Трехстепенная школа, со средневековой систе­мой образования, с мучительным воспитанием, отпуги­вала от себя и была своего рода сословной повинностью. Естественно, что только наиболее способные и физиче­ски сильные могли преодолеть ее, а наиболее честолю­бивые воспитанники постоянно стремились переменить рабье положение на положение властелина, лицемерно отказываясь от радостей мира сего, обращаясь в мона­хов. Им быстро открывался путь к епископской кафед­ре. Не будет преувеличением сказать, что к монашеско­му обету приводило их, как правило, одно побуждение - жажда власти. «Сын дьячка какого-нибудь хорошо учит­ся в семинарии, начальство начинает представлять ему на вид, что ему выгоднее постричься в монахи и быть архиереем, чем простым попом, и вот он для того, чтобы быть архиереем, а не внутренним нравственным побуж­дением, постригается в монахи, становится архимандри­том, ректором семинарии или академии и, наконец, ар­хиереем, то есть полицеймейстером, губернатором, гене­ралом в рясе монаха. Известно, что такое генералы; но генералы в рясе - еще хуже, потому что светские гене­ралы... все еще боятся какого-то общественного мнения, все еще находят ограничение в разных связях и отноше­ниях общественных, тогда как архиерей - совершенный деспот в своем замкнутом кругу, где для своего произво­ла не встречает он ни малейшего ограничения, откуда не раздается никакой голос, вопиющий о справедливости, о защите - так все подавлено и забито неимоверным деспотизмом... Архиерей делается господином из раба; это объясняется не только вышеизложенным состоянием белого духовенства, но также воспитанием в семи­нариях, где жестокость и деспотизм в обращении учи­телей и начальников с учениками доведены до крайно­стей.» [38] .

Черное духовенство возглавляло жизнь духовной школы, занимая административные и преподаватель­ские должности. Богословие и общие науки преподава­лись монахами, «черными педагогами», по меткому выражению Помяловского, - людьми, по своему положе­нию лишенными семейных радостей, жестокосерды­ми фанатиками, носящими личину святости и придер­живающимися принципа: «страхом спасати, уча и наказуя».

Преподавали в семинарии также светские учителя, люди, вышедшие из бурсы, но не пожелавшие связывать себя саном, а тем более пострижением, чиновники от нау­ки. Они прекрасно знали цену своим знаниям и понима­ли, что всегда обеспечат себе кусок хлеба. Не порывая с духовным ведомством, они не видели особой выгоды в по­лучении сана и выжидали подходящего случая: выгод­ного места, высокого покровителя, богатой невесты, на­конец, просто втягивались в службу, обучая юношество при помощи неизменной и испытанной методы «шкуро- спускания майскими», скрашивая свою просветитель­скую деятельность вкушением хмельного. Духовная школа все более приобретала стройность средневекового учебного заведения. В методах обучения и системе вос­питания господствовала схоластика, сдобренная дико­стью нравов чисто туземного характера.

На сословие налагалась обязанность проповеди мо­нархических идей. Послушные проводники идей госу­дарства, служители алтаря и трона беспрекословно и пе­дантично выполняли правительственные распоряжения, настойчиво домогаясь привилегий для своего сословия. Домогательство они постоянно подкрепляли готовностью бороться со всяким свободным проявлением мысли, ис­пользуя все богатство риторического искусства, веками изучавшегося в этой среде, многообразие литературных полемических приемов, выработанных многочисленны­ми упражнениями - от ученических сочинений до книг и статей специального характера.

Государство оценило эту деятельность и на протя­жении двухсот лет расплачивалось с послушными «идео­логами». Указами 1767 и 1771 годов было запрещено под­вергать телесным наказаниям священников и дьяконов. Правительство Екатерины II, при генеральном межева­нии, выделило причту сельских церквей по 33 десяти­ны. При Павле устанавливаются высочайшие награды для духовенства в виде светских орденов Владимира, Ста­нислава, Анны. Указом Александра I в 1801 году оконча­тельно отменяется телесное наказание для всех церков­нослужителей, а восемь лет спустя указ распространяет­ся и на их семьи. Во времена Николая I приходскому духовенству назначается жалованье от государства, так сказать, прожиточный минимум, но отнюдь не воспре­щается принимать вознаграждение от прихода. Давая отдельные привилегии духовенству, правительство вся­чески стремилось осложнить выход из сословия, прида­вая ему замкнутый, сугубо кастовый характер. Черное духовенство поддерживало эту тенденцию, отбирало из духовной школы наиболее способных учеников, заглу­шая в них всякую самостоятельность мысли, и почти насильно надевало на них клобук, вознаграждая их за отречение «от радостей мира сего» материальным благо­получием. Заметив в ученике склонность к угодничеству и подхалимству, предлагало ему постричься, видя в нем достойного инока в будущем; наконец, просто загоняло в монастырь бездумных охотников до соблазнов, но учив­шихся по первому разряду. Из этих-то воспитанников, оштрафованных монашеством за мирские радости, и приготовлялись высшие рясофорные чиновники, удобные для правительства полным отсутствием собственного мнения [39] . Разумеется, большая часть воспитанников не удостаивалась милости начальства и предназначалась к деятельности приходского духовенства, для которого воз­можность снять сан и выйти из своего сословия навсегда отрезалась.