Чтение онлайн

Выросшие старшие дети активно помогали бабушке покупать продукты, готовить еду и воспитывать младших. Хотя мне кажется, что такого понятия, как воспитание, в их семье не существовало. Как большинство евреек того поколения, бабушка говорила по-русски плохо, но, как ни странно, еврейский язык не был языком общения в этой семье — все дети говорили по-русски. Все дети называли свою маму “мамашей” и обращались к ней на “вы”.

Бабушка пережила своего мужа примерно на 45 лет. Когда началась война, то ни наша семья, ни семья ее дочери Марии, которые эвакуировались вместе с госпиталями, “не смогли” взять с собой бабушку. Ее взял старший сын Лева, бежавший из Ростова с каким-то железнодорожным управлением, в котором работали его дочь, Сарра, и ее муж, Алексей. После освобождения Ростова Лева и его семья вернулись в город раньше других родственников. Бабушку, по настоянию жены Левы, Анюты, они с собой не поселили, а поместили ее в квартире Марии, где она и умерла. Говорят, от голода. Так это или не так, сказать я не могу. Но моя мама этого своему брату не простила и не пошла к нему даже тогда, когда он лежал на смертном одре. Мария и, кажется, Раиса такого позволить себе не смогли.

Лева пошел по стопам своего отца. Еще задолго до революции он стал хорошим специалистом по экспертизе зерна. Моя мама рассказывала, что ему достаточно было взять зерно в кулак, чтобы определить все его параметры качества, а значит, и его цену. Этим он умело пользовался, зарабатывал хорошие деньги. Любил хорошо и весело жить, как говорила моя мама, разъезжал в “карете ландо”. Но женившись, стал примерным семьянином. После революции работал на комбинате по производству подсолнечного масла и всегда угощал нас, ребят, очищенными семечками. Жили они на главной улице Ростова — Садовой, за Таганрогским проспектом, и постоянно держали собак породы доберман-пинчер, что в моих глазах возвышало их над остальными родственниками. После войны мне удалось повидаться с ним только один раз. Как сейчас вижу его типично либермановское лицо со светлыми глазами и большим носом — он очень походил на главного героя фильма “Этот безумный, безумный, безумный мир” — и удивительно крепкое рукопожатие. А было ему уже далеко за семьдесят. После смерти Левы контакты с его семьей практически прекратились. Только один раз в пятидесятые годы я встретился со своей двоюродной сестрой, дочерью Левы.

Раиса, год ее рождения я знаю точно — 1880 (на год моложе Сталина), была по возрасту второй после Левы. Ее муж Матвей Шульгин, был женат на ней вторым браком. Кто была его первая жена и когда она умерла - мне неизвестно. Зато все мы хорошо знали и любили его дочь от первого брака, тоже Раису, или, как обычно ее называли, отделяя от мачехи, ”Раечка-маленькая”. Она была ровесницей моей мамы, более того, училась с ней в одном классе гимназии, и поэтому выступала не в роли падчерицы для Раисы и племянницы для ее братьев и сестер, а просто как сестра. А мы, считавшиеся племянниками Раисы, будучи по сути дела ее двоюродными братьями и сестрами, обращались к ней на “Вы” и звали ее “тетей Раей”.

Семья Раисы, как и семья Марии, были самыми близкими людьми для нашей семьи. И до войны, и, особенно, после. И главными связными здесь выступали дети Раисы: Сема, Марк и Лиза. Сема был старшим, как мне кажется, не только по возрасту, и это никогда ни братом, ни сестрой не оспаривалось. Он был инженером-строителем. За несколько лет до войны жена его, Зоя, родила двух дочек, Ирину и Таню. Этот брак воспринимался родственниками не очень положительно, скорее всего, из-за того, что Зоя была русская. Со мною, малышом по сравнению с ними (Сема родился приблизительно в 1905-1907 годах, Марк — в 1908-1909, Лиза — 1910-1911), им общаться было не очень интересно. Запомнилось, как однажды Сема и Марк появились у нас во дворе и повели меня в зоопарк — самое любимое место в городе. Зоопарк находился в пригороде, за Рабочим городком, добираться надо было на автобусе — и комплекс всех этих обстоятельств делал каждое посещение зоопарка особенным. Сему взяли в армию сразу же в начале войны, воевал он где-то на Южном фронте, недалеко от Ростова. Это было, наверное, уже летом или осенью 1942 года, когда Шульгиных в Ростове, захваченном немцами во второй раз, уже не было. Зое — жене Семы стало известно, что Сема ранен и находится в какой-то деревне не очень далеко от города. Она поехала туда и нашла его. Его ранение было не слишком серьезное, но самостоятельно ходить он не мог. Сама Зоя потом рассказывала о том, как он просил ее забрать его, вроде для этого не было никаких препятствий со стороны немцев — он был блондином и, хотя имел характерный либермановский нос, за еврея его не приняли. Но она очень торопилась вернуться в город к своим дочкам и к своей корове, которую она приобрела во время войны. Она пообещала вернуться. Не знаю, вернулась ли она и когда, но знаю, что через некоторое время немцы не захотели больше возиться с раненым русским солдатом. Сему пристрелили.

Марк до войны тоже кончил строительный институт, работал архитектором. С юности он не блистал здоровьем, болел костным туберкулезом, и поэтому его в армию не взяли. В эвакуации Шульгины оказались в Сибири, в Новосибирске. В этом же городе жил брат Раисы, Александр, со своей женой, тоже Раисой, Раисой Федоровной. Дядя Саша был главным инженером крупного треста, пользовался благами номенклатурного работника, но Шульгины старались пореже встречаться с Либерманами, чтобы те даже не заподозрили их в каком-то корыстном интересе. Марк занимался всем, чем мог, чтобы заработать деньги на пропитание. В том числе в Новосибирске он работал настоящим сапожником, не только ремонтировал, но и шил обувь. По возвращению в Ростов Марк стал заниматься художественным промыслом: на больших листах бумаги он рисовал примитивные картины на сюжеты русских сказок и, как ни странно, это дело у него пошло неплохо. Настолько неплохо, что он с трудом оторвался от денежного промысла, прежде чем, по усиленному настоянию матери и сестры, начал работать по специальности в каком-то железнодорожном проектном институте. По его проектам на станциях Северокавказской железной дороги было построено несколько зданий и специализированных сооружений. Его очень ценили, хвалили, но уволили день в день, когда ему исполнилось шестьдесят лет. Он выступил на профсоюзном собрании в защиту какого-то сотрудника, неугодного начальству, и этого оказалось достаточным. И после этого на протяжении более чем двадцати пяти лет, до самой смерти, он нигде не работал.

Он всегда старался помогать людям и советом, и делами (в частности, он помог родителям Нонны, когда они переезжали из Ростова в Ленинград; он помог моей сестре, Инне, и ее мужу, Лане, при продаже их дома; он помог Инне и маме, когда они уезжали из Ростова; он помогал своим племянницам в их имущественном споре друг с другом, чем вызвал ненависть к себе их обеих). Много времени он уделял освоению еще одного художественного промысла — изготовлению шкатулок. Причем до всего доходил он сам: разрабатывал технологию изготовления коробок, нанесение многослойных лаковых покрытий и т. д. И у него получалось. Но на этот раз без какой-либо коммерческой выгоды.

Вся семья была очень музыкальная. У них было очень много пластинок с записями классической музыки, но главное — они были обладателями пианино. Назвать это сооружение пианино можно только условно — груда дребезжащих деталей, которые Марк постоянно клеил и настраивал. Но оно стояло на самом лучшем месте в квартире, а играли на нем только для самых близких, самых родственных душ. В одно из своих последних посещений Ростова Нонне удалось уговорить Марка сесть за пианино. И на этом “инструменте” он сыграл ей несколько своих вещей — несколько маленьких вальсов. Нонна была поражена: неужели это твое, а где ноты, как можно не записать такую красоту? Но Марк со своей улыбкой, с характерной отмашкой здоровой рукой сказал, что это все ерунда.

В отличие от Марка, для Лизы музыка была не только источником наслаждения, но и специальностью. Лиза работала художественным воспитателем в детских садах. Спектакли, которые она ставила с детьми, были интересны не только для родителей. После войны она почему-то оказалась в детском садике для глухонемых детей. Для общения с детьми ей пришлось выучить их язык. Но главная ее работа и главная забота — это уход за матерью и братом. Свою семью ей завести не удалось, и вся ее жизнь, все ее интересы были сконцентрированы на этих двух людях — они были для нее всем. Точно такое же значение для остальных членов семьи имели двое других — неразрывное кольцо.

Но кольцо разорвалось. Тетя Рая умерла в возрасте 95 лет. Горе было не адекватно ее возрасту: мать была незаменимым стержнем, смыслом жизни ее детей. Лиза серьезно заболела еще до смерти Марка, но у нее еще оставался последний стимул жить — Марк. Позже, когда мы ей звонили из Петербурга, она, плача, повторяла одно и то же: она осталась одна — умерли ее братья Сема и Марочка...

Точно соотнести возраст Бориса с возрастом старших в семье я не могу. Судя по возрасту детей (сын Натан был моложе всех детей Шульгиных) - скорее всего он был младше Раисы. Борис был образованным человеком, имел хорошую библиотеку, и престижную по тем временам (по теперешним, выходит, тоже) специальность бухгалтера, что позволяло ему не только содержать свою семью, но и помогать младшим сестрам и братьям. Хорошо помню его портрет (не фото, а настоящий, писанный маслом), в котором помимо характерных либермановских черт, ощущалось что-то благородное, блоковское. Чаще всего мы с ним встречались почему-то на углу Газетного переулка и Канкрынской улицы, когда он возвращался с работы домой. Он был немногословным, мне кажется, сдержанным человеком. Хотя в семье бытовало мнение (особенно его муссировала Раиса Федоровна), что молодость он провел весело, а последствия этого проявились в зрелости. Брат жены Бориса, Раисы Исааковны Компанеец, а затем и племянник были известными в СССР композиторами. Некоторые из их песен пела вся страна. Сейчас я вспомнил только песню, с которой многие начинали свой день — “На зарядку, на зарядку, на зарядку — становись”. Со своими невестками, сестрами мужа, Раиса Исааковна имела отношения, приближавшиеся к дипломатическим. Но, тем не менее, бабушка жила именно с нею, а не со своими дочерьми.

Натан, сын Бориса, был старше меня примерно лет на десять. Он был способным человеком, однако с некоторыми странностями, элементами авантюризма, о которых знала вся родня. Борис умер не то в 1939, не то в 1940 году. Натан не воевал, из Ростова он бежал вместе со своей матерью, но как-то так получилось, что весной или летом 1942 года на какой-то станции недалеко от Ростова, которую проезжал наш эшелон с госпиталями, у нас произошла случайная встреча с Натаном. Натан был специалистом по котлам, причем известным. Сразу же после войны Натан с матерью обосновался в Москве. Осенью 1945 я посетил их в каком-то пригороде Москвы, они жили буквально в полуразвалившейся халупе. В этом же году, а может быть, годом раньше, он женился на Лене, дочери известного “врага народа” Исаака Зеленского, осужденного вместе с Бухариным и расстрелянного в 1937. В годы гражданской войны Зеленский был членом реввоенсовета Туркестанского фронта. Его, Председателя Центросоюза, обвинили в искусственно созданном в стране недостатке масла и в перебоях с хлебом. На полном серьезе ему инкриминировали и то, что он сыпал в сливочное масло битое стекло. Мне показали групповую фотографию, на которой Сталин обнимает Зеленского, и его же рукой написано очень теплое обращение. Мачеха Лены Зеленской в то время была, как жена врага народа, в лагерях, а Лену опекал известный партийный функционер Сольц, приходившийся ей, кажется, дядей. Сольц и до и во время войны занимал в партии очень высокий пост — председателя комитета партийного контроля. И Сталин его почему-то не тронул и даже не снял с должности до самой смерти. А умер Сольц в 1945, незадолго до нашей встречи с Натаном. Натан повел меня в “дом на набережной”, в котором еще совсем недавно вместе с Сольцем жила и Лена. Но нас в дом не пропустили — квартира Сольца была опечатана4. Семейная жизнь у Натана с Леной складывалась не очень счастливо: присутствие матери при отсутствии жилья (квартиру они получили только при Хрущеве), и его болезнь. Заболел он в середине шестидесятых, несколько раз подвергался операциям, стал настоящим инвалидом. Но поражало и вызывало уважение удивительное присутствие духа и не менее удивительная творческая работоспособность: за время болезни он написал две книги, которые стали руководством для проектировщиков котлов. После смерти Натана Лена с нами, его родными, знаться не захотела, точно так же как и ее сын, Борис-младший. Однако если быть честным, очереди из родственников, желающих быть близкими этому мальчику, я никогда не видел. Борис-младший, еще будучи ребенком, проявил себя, мягко говоря, не очень надежным человеком. Настолько, что когда пришла пора поступать в институт, его родители посчитали более безопасным выпроводить его из Москвы. Он получил, кажется, в Свердловске экономическое образование и вернулся в Москву, где некоторое время работал в институте Госплана. И вот, примерно год назад - эти строчки дописываются в 2006, в Америке - смотря последние известия по русскому ТВ, я услышал имя одного из членов высокой российской делегации — Борис Натанович Либерман. Пока до меня доходило, что такое же имя носит сын Натана, телекамера уже фиксировала другое событие. И я подумал, какое бывает удивительное совпадение - и имя и отчество и фамилия. Но я удивился, а мой двоюродный брат Володя, более внимательно смотревший эту передачу, заявил, что это никакое не совпадение, это, без всякого сомнения, наш родственник. Ему удалось связаться с Борисом по телефону и теперь мы уже точно знаем, что собой представляет Борис Натанович: Президент крупной московской строительной компании ЗАО “Социнвест”, член президиума Российского еврейского конгресса и др. Скорее всего, полновесный олигарх. Так чьи же гены оказались определяющими: талантливого, с авантюрным уклоном отца-инженера или несгибаемого большевика-ленинца деда?

Год рождения Марии я знаю почти точно — 1890. Всю жизнь: и до войны, и после, две сестры Маня и Сарра, моя мама, прожили не просто рядом (на одной и той же улице, через два дома), но и фактически вместе. Мне кажется, за все это время, а это примерно шестьдесят лет после замужества за вычетом четырех лет войны, не было ни одного дня, чтобы, по крайней мере, по одному разу Сарра не побывала у Мани, а Маня не побывала у Сарры. Но это вовсе не означает, что между сестрами постоянно был мир и согласие. Чаще — даже наоборот: имело место и соперничество, и недовольство, и взаимные претензии и обиды. Но эти естественные человеческие чувства не повлияли на взаимную привязанность и необходимость друг в друге. Тетя Маня была очень добрым человеком, более добрым и непосредственным, чем Сарра, но у Сарры, так считалось, было побольше такта и ума. Различия в характерах проявились еще в детстве. Маня не хотела учиться. Сколько классов гимназии она закончила, я не знаю, но думаю, что немного. Зато повеселиться, погулять она очень любила, и этим, пожалуй, тоже отличалась от своих сестер. Я не могу сказать, что они была монашками, все они вышли замуж, имели детей, но по темпераменту были иными. Не позже, чем в 1918, Маня вышла замуж. Ее муж, Григорий Ицкович — дядя Гриша, был другом моего отца. Они оба получили среднее фармацевтическое образование — звание помощника провизора, а затем женились в Ростове на сестрах — вначале Гриша, а потом Овсей. Вместе организовали производство качественных парфюмерных товаров, нечто вроде небольшой фабрики, прямо во дворе дома, где жили мои родители. Дядя Гриша, в отличие от моего отца, учиться дальше не стал — злые языки говорили, что не хватило способностей, а я думаю, что желания и упорства. Не помню, кем он работал до войны, но когда началась война, дядю Гришу, так же, как и моего отца, мобилизовали и направили в эвакогоспиталь начальником аптеки. Так же, как и наш, их эвакогоспиталь побывал и в тылу, и на фронте, но вроде без особых приключений. В 1945, еще до победы, семья Марии была уже в Ростове. После войны дядя Гриша работал главным инженером крупной ростовской химико-фармацевтической фабрики “Красная Заря”. После того, как я оказался в Ленинграде уже студентом 3-го курса, Ицковичи, и, как мне говорила мама, прежде всего дядя Гриша, решили мне помогать материально, причем не от случая к случаю, а регулярно. Я до сих пор храню записную книжку, где под рубрикой “мой долг т. М. и д. Г.” записаны денежные переводы с осени 1945 до лета 1948, которые я получил от Ицковичей. Получал ежемесячно, как правило, по 500, а иногда даже по 750 рублей. Я никогда не забуду его радости, радости отца, когда в 1949 я приехал в Ростов с дипломом инженера, а в 1959 — с дипломом кандидата наук. Но долг не оказался красен платежом. Кроме чувства благодарности и любви, я ничем с ними не расплатился, может быть и потому — это я в качестве оправдания — что они ни в чем практически не нуждались.