Чтение онлайн

Каждый человкъ судитъ о другихъ по себ; каждый поэтъ создаетъ образы по своему образу и подобію. И если гибкость ума и таланта даетъ возможность постигать жизнь далеко не похожую на нашу, то, во всякомъ случа, высота общаго уровня, до котораго мы можемъ подняться въ пониманіи чужой жизни, опредляется нашею собственною высотою.

И такъ, изучая столь высокую жизнь, какъ жизнь основателей христіанства, стремясь истолковать вовн духъ и новое ученіе, нкогда возродившее міръ, мы. насколько поймемъ христіанство, настолько станемъ его ревностными исповдниками, и наше изслдованіе будетъ мриломъ нашей нравственности и нашего пониманія религіи.

Не будемъ несправедливы къ Ренану. Несмотря на отсутствіе ясныхъ принциповъ и вопреки дурнымъ правиламъ, ясно имъ выставляемымъ, онъ на дл, какъ человкъ съ чуткимъ умомъ я сердцемъ, мене многимъ другихъ ушелъ отъ положительныхъ требованій, лежащихъ на историк. Знаменитый профессоръ-богословъ старикъ Газе пишетъ объ этомъ слдующее: «меня увряли, что именно эта книга (т. е. Vie de J'esus Peнана), которая въ глазахъ строго настроенныхъ христіанъ является легкомысленною, пробудила христіанскіе интересы въ другихъ людяхъ, бывшихъ дотол равнодушными. Да въ ней и есть поэзія, есть благоговніе» (Geschichte Jesn. Leipz. 1876, S. 154).

Вотъ то дйствіе, которое должна производить исторія; и если Ренанъ, воображая себя какимъ-то научно безстрастнымъ изслдователемъ, достигъ однако нкоторой доли этого дйствія, то онъ, значитъ, на дл впалъ въ противорчіе съ самимъ собою. Впрочемъ, какъ мы видли, онъ лично ничуть не боится упрековъ въ противорчіи; но для утшенія другихъ, мене безстрашныхъ, необходимо твердо заявить, что и впадать въ противорчіе иногда вдь вовсе не бываетъ надобности.

Какъ-бы ни противорчилъ самъ себ писатель, какіе-бы виды ни принималъ на себя, прикидываясь и пуская пыль въ глаза, дйствительная его душа, истинный образъ мыслей и чувствъ не можетъ вполн укрыться, а только ясне обнаружится для того, кто уметъ понимать душевныя проявленія. Такъ и относительно Ренана нужно сказать, что, какъ ни усердно онъ забавляетъ читателей и себя самого, какъ ни искусно онъ прячется за блестящей мыльной пной, которую взбиваетъ вокругъ себя, но для спокойнаго и пристальнаго взгляда никакъ не могутъ остаться тайною его основные вкусы и понятія. Кто суметъ осадить эту пну, для того въ остатк иногда получится только немножко мутной и малосодержательной жидкости.

Въ отношеніи въ философіи, очевидно, что у Ренана нтъ ничего твердаго и яснаго, а что всего хуже, — нтъ сознанія этого недостатка, нтъ тоски по твердомъ и ясномъ. Его разсужденія о томъ, почему онъ отвергаетъ чудеса, его исповданіе эмпиризма, опредленіе сверхъестественнаго и пр., - словомъ, вс случаи, гд онъ пытается логически опредлить и связать свои мысли, — ниже всякой критики. Совершенно ясно, что въ своихъ взглядахъ онъ руководится не послдовательнымъ развитіемъ извстныхъ началъ, а смутными и перекрещивающимися симпатіями. Симпатіи эти указать вовсе не трудно. Въ Ренан, какъ онъ самъ признается, очень сильно говоритъ чувство человка, вышедшаго изъ подземелья на свтъ яркаго дня. Отсюда у него то, что Пушкинъ однажды назвалъ слабоумныхъ изумленіенъ передъ своимъ вкомъ. Мы говоримъ здсь объ умственномъ движеніи, а не о нравственности. Въ нравственномъ и политическомъ отношеніи Ренанъ судитъ о современности самостоятельно, и часто строго и врно. Но умственными явленіями нашего времени онъ совершенно ослпленъ и старается только не отстать отъ просвщенія. Онъ раздляетъ обыкновенное предубжденіе въ пользу естественныхъ наукъ, ожидаетъ отъ нихъ познанія самой сущности вещей, видитъ въ нихъ всю силу и все спасеніе. Свои общія философскія убжденія онъ однажды выразилъ слдующимъ образомъ:

«Живое увлеченіе, которое я питалъ къ философіи, не ослпляло меня относительно достоврности ея результатовъ. Я очень скоро потерялъ всякое довріе къ этой отвлеченной метафизик, имющей притязаніе быть наукою вн другихъ наукъ и независимо разршать высочайшія проблемы человчества. Положительная наука осталась для меня единымъ источникомъ истины. Впослдствіи, я испытывалъ нкоторое раздраженіе при вид преувеличенной репутаціи Огюста Конта, возведеннаго на степень перворазряднаго великаго человка за то, что онъ сказалъ, дурнымъ слогомъ, то, что вс научные умы, въ теченіе двухъ сотъ лтъ, видли такъ-же ясно, какъ и онъ. Научный духъ лежалъ въ самой основ моей природы» (Souvenirs, p. 250).

Изъ этого исповданія всего скоре видно, что Ренанъ влюбленъ въ научный духъ чисто платонически. Контъ высказалъ интересную мысль, что положительныя науки (оставимъ имъ это названіе) не разршаютъ высочайшихъ проблемъ человчества. Ренанъ, очевидно, не въ силахъ сообразить эту точну зрнія; для него познаніе все сливается въ одно общее поприще. Поэтому, онъ не видитъ своеобразія Конта, приписываетъ всякимъ научнымъ умамъ стремленіе и надежду разршать высочайшіе вопросы и отвергаетъ философію лишь потому, что она независимо (`a elle seule) берется за ихъ разршеніе. Во всемъ этомъ нтъ яснаго понятія ни о философіи, ни о наукахъ, и видно только одно — слпая вра въ какія-то познанія, которыя должны восполнить и замнить философію и, вообще, удовлетворить всякимъ запросамъ ума. Если мы вспомнимъ, что этотъ несознательный позитивистъ есть въ то же время поклонникъ нмецкаго идеализма, что онъ съ любовью ссылается на Канта и Гегеля, что онъ пишетъ исторію христіанства, руководясь духомъ и трудами нмецкихъ экзегетовъ, то мы увидимъ, какую разнообразную и несвязную смсь образуютъ взгляды Ренана.

Противорчія, въ которыя попалъ человкъ, не составляютъ для него укора, если онъ сознаетъ ихъ и старается изъ нихъ выбиться. Обыкновенно, очень разнородныя симпатіи живутъ въ душ человка, не находя себ примиренія и высшаго единства. Но нехорошо, если эти противорчія выдаются за какую-то мудрость, если непослдовательность и несообразность признаются за тонкость и глубину мысли. Ренанъ пишетъ всегда такъ, какъ будто не вполн открываетъ свою мысль, какъ будто у него въ запас, про себя, имется особая философія, разршающая вс его загадки и капризы. Такъ пишетъ онъ конечно для обольщенія читателей; но вроятно тутъ есть доля и самообольщенія. Въ дйствительности, у него нтъ никакой философіи, и даже, говоря по-французски, нтъ того, изъ чего длается философія.

Пониманіе религіи — вотъ главный вопросъ въ отношеніи съ Ренану. Тутъ онъ иметъ безъ сомннія большія заслуги, и, если-бы не портилъ самъ своего дла, если-бы не писалъ, ради ослпленія читателей, такимъ догматическимъ тономъ, какъ будто онъ. насквозь понимаетъ всякій предметъ, о которомъ пишетъ, то поворотъ къ лучшему, произведенный его писаніями о религіи, имлъ-бы очень серьезное значеніе. Извстно, что на фанатизмъ защитниковъ религіи противники ея отвчаютъ не меньшимъ фанатизмомъ. До Ренана, во французской литератур, значитъ отчасти и въ литератур всего міра, люди, отказывавшіеся отъ религіи, были ярыми ея порицателями. Ренанъ первый заговорилъ тономъ не только чуждымъ фанатизма, но уважительнымъ; его живое и пристальное любопытство дышало чувствомъ высокой важности, которую онъ придаетъ предметамъ своего изслдованія. Стоитъ сравнить въ этомъ отношеніи Ренана не только съ вольнодумными французами, но и съ нмцами, его учителями. Онъ сталъ, напримръ, неизмримо выше Штрауса, потому что, какъ ни слабы и неправильны его очерки, все-таки онъ уловилъ иныя живыя черты лицъ и событій первобытной исторіи христіанства, онъ даетъ намъ если не ясную картину, то какое-то мерцаніе той дйствительности, на которую устремлялъ свое жадное вниманіе. Между тмъ Штраусъ съ своими тяжелыми и сухими пріемами приходилъ все больше и больше въ однимъ отрицательнымъ результатамъ; онъ все хотлъ быть строго научнымъ и кончилъ совершеннымъ непониманіемъ христіанства и его исторіи.

Настоящаго пониманія религіи нельзя однако-же приписать Ренану. Многое онъ чувствуетъ врно, вслдствіе своего церковнаго воспитанія, но цлаго онъ обнять не можетъ, и корень всего дла ему не доступенъ.

Какъ образчикъ неясности его мыслей, мы приведемъ здсь сужденіе о буддизм, о той религіи, которая, конечно, представляетъ односторонній, но за то самый поразительный и отчетливый примръ религіознаго стремленія.

Ренанъ не находитъ словъ для порицанія буддистской философіи, ея нигилизма, и затмъ продолжаетъ:

«Говоря о буддизм, все кажется, будто мы умышленно подыскиваемъ парадоксы, тогда какъ мы только сближаемъ самые несомннные тексты. Этотъ ужасный нигилизмъ, который у насъ показался-бы верхомъ нечестія, — завершается очень возвышенною моралью».

«Апостолы Сакья-Муни были убждены, что весь міръ долженъ стать буддистскимъ. И они ошиблись только на-половину. Самое неудовлетворительное ученіе, какое только когда нибудь грезилось человку, увлекло весьма различныя страны. Религія, созданная казалось-бы лишь для утонченныхъ скептиковъ, наимене ясная, наимене утшительная изъ всхъ религій, сдлалась культомъ племенъ до того времени очень грубыхъ. Кротость нравовъ этихъ благочестивыхъ безбожниковъ, и общій характеръ благодушія ихъ проповди — вотъ что сдлало ихъ популярными. Веды, строгія и аристократическія, никакъ не могли-бы сдлать подобныхъ чудесъ. Народъ принимаетъ религію только съ вншней ея стороны. Не отъ религіозной метафизики пропаганда получаетъ свою силу. Умиленіе, благожелательность этихъ добрыхъ монаховъ набросили покровъ на ихъ философію, о которой сами они можетъ быть вовсе и не думали» (Nouv. et. p. 85–87).