Чтение онлайн

Король прибыл домой из Шотландии полный решимости вступить в великую драку за утраченную власть. Он поверил, что благодаря дарам и благам, которыми он осыпал Шотландию, она встанет на его сторону, к тому же лорд-мэр Лондона дал в его честь восхитительный обед, и ему показалось, будто англичане снова стали к нему благосклонней. Однако лорд-мэр — еще не народ, и король быстро понял, как он ошибся.

Пускай не так быстро, но многие в парламенте встали возражать против знаменитого документа, написанного Пимом, Хэмденом и другими, получившего название «Ремонстрация»: там были перечислены все незаконные деяния короля, но из вежливости вина за них полностью возлагалась на его дурных советчиков. Тем не менее, получив эту бумагу, король счел, что у него пока еще достаточно власти, чтобы уволить коменданта Тауэра Бэлфора и поставить на его место одного человека с очень дурной репутацией. Палата общин тут же высказалась против, и король отказался от этого назначения. Между тем, народ все громче роптал на епископов, а дряхлого архиепископа Йоркского чуть не убили по дороге в палату лордов, — толпа набросилась на него и сбила с ног за то, что он сдуру одернул крикуна-мальчишку, вопившего: «Долой епископов!» Тогда, собрав всех оказавшихся в городе епископов, архиепископ предложил им подписать декларацию, в которой говорилось, что их присутствие в парламенте связано с угрозой жизни, а раз они не могут долее исполнять свой долг, то вынуждены считать незаконным все происходящее там в их отсутствие. Епископы попросили короля передать их послание палате лордов, и он послушался. Тогда палата общин, объявив изменниками всю эту компанию епископов, отправила их в Тауэр.

Но король не извлек урока и из этой истории, пошел на поводу у одной умеренной парламентской партии, не согласной с такими крайностями, и третьего января 1642 года совершил поступок, опрометчивей которого не совершал ни один смертный ни до, ни после него.

Действуя по собственному разумению, без советчиков, король направил в палату лордов генерального прокурора с обвинением в измене самых видных и ненавистных ему лидеров парламента: лорда Кимболтона, сэра Артура Хейзелрига, Денцила Холлиса, Джона Пима (прозванного благодаря своему влиянию и внушительному виду Королем Пимом), Джона Хэмдена и Уильяма Строда. Король приказал опечатать бумаги этих людей у них дома. Одновременно он послал своего представителя в палату общин с требованием немедленной выдачи пятерых ее членов. Палата ответила, что это будет сделано лишь после предъявленного по закону обвинения, и разошлась на перерыв.

Назавтра палата общин оповестила лорда-мэра о том, что король покушается на ее привилегии, и значит, все остальные тоже в опасности. И тогда пятеро членов палаты скрываются, и король сам является на заседание в сопровождении стражи и двух-трех сотен дворян и солдат, многие из которых вооружены. Оставив их за дверью, он с племянником входит в палату, снимает шляпу и направляется к креслу спикера. Спикер поднимается, король стоит напротив него, спокойно оглядывается по сторонам и говорит, что пришел за теми пятерыми. Все молчат, и он выкликает имя Джона Пима. Все молчат, и он выкликает имя Денцила Холлиса. Все молчат, и тогда он спрашивает у спикера палаты, где эти пять человек. Спикер, преклонив колени, благородно отвечает, что он слуга этой палаты, и потому глаза его видят, а уста изрекают только то, что она ему приказывает. Король, все более озадаченный, отвечает, что сам отыщет этих людей, потому что они изменники, и уходит, держа в руке шляпу, под нарастающий гул голосов.

Никакими словами не описать лихорадочной суеты, тут же начавшейся за дверями парламента. Пятерых членов палаты для безопасности спрятали на Коулмэн-стрит в Сити и охраняли всю ночь, и весь город бодрствовал с оружием в руках, точно армия. В десять утра король, струхнув, пошел в Гилдхолл, взяв с собой всего полдюжины лордов, и обратился к народу с речью в надежде, что от него не станут скрывать тех, кого он назвал изменниками. На следующий день он издал указ о выдаче пятерки, но парламент и ухом не повел: он стал готовиться к их торжественному возвращению в Вестминстер, ожидавшемуся через пять дней. Король, жалея о своем безрассудстве, из соображений безопасности покинул дворец в Уайтхолле и перебрался с женой и детьми в Хэмптон-Корт.

А одиннадцатого мая пятерых членов парламента доставили в Вестминстер с большими почестями и с триумфом. Везли их по воде. Лодок спустили столько, что реки под ними было не видно, и пятерых героев сопровождали барки, битком набитые людьми, готовыми палить из больших пушек и защищать их любой ценой. Шагавшие вдоль берега организованные отряды лондонцев под командованием Скиппона были, в свою очередь, готовы по первому зову броситься на помощь маленькой флотилии. За отрядами валила толпа, без устали понося епископов и папистов и презрительно скандируя у Уайтхолла: «Куда делся король?» И вот, под этот неописуемый гвалт, не умолкавший за стенами парламента, в неописуемой тишине внутри них, мистер Пим встал и поведал палате о том, какой теплый прием оказал им город. Потом палата пригласила шерифов, поблагодарила и попросила отряды Скиппона охранять ее каждый день. Четыре тысячи всадников, прибывших из Бекингемшира, также были готовы встать на защиту парламента. Они привезли обращение к королю, где выражали недовольство обидами, нанесенными мистеру Хэмдену, уроженцу их графства, пользовавшемуся там любовью и уважением.

Во время переезда в Хэмптон-Корт дворяне и солдаты из сторонников короля проводили его до Кингстона-на-Темзе, а на следующий день лорд Дигби, прибыв к ним в королевской карете, запряженной шестеркой лошадей, передал, что король принимает их предложение взять его под защиту. Но это означает идти войной против королевства, решил парламент, и лорд Дигби сбежал за границу. Парламент срочно собрался, чтобы взять на себя командование вооруженными силами страны, упредив попытки короля настроить их против него. Король уже посылал тайком графа Ньюкасла в Гулль, — там находился важный пороховой и оружейный склад, который он хотел взять под охрану. В те времена в каждом графстве в распоряжении отрядов местной милиции имелись собственные пороховые и оружейные склады, и вот теперь парламент принял билль, дававший ему право (принадлежавшее до тех пор королю) назначать лордов-лейтенантов, командующих этими отрядами, а также передавать все форты, крепости и гарнизоны королевства комендантам по своему усмотрению. Кроме того, был принят закон, лишавший епископов права голоса. Этот закон король утвердил, однако право назначать лордов-лейтенантов захотел оставить за собой, хотя и дал согласие принимать в расчет людей, предложенных парламентом. Граф Пемброк спросил, не пойдет ли он временно на уступки, король ответил: «Боже упаси, ни на минуту!», и тут между ним и парламентом вспыхнула война.

Младшая дочь короля обручилась с принцем Оранским. Королева, якобы сопровождавшая ее в страну будущего супруга, благополучно добралась до Голландии и там должна была заложить драгоценности короны и на вырученные деньги завербовать солдат для короля. Лорд Адмиралтейства был болен, и палата общин назначила вместо него на год графа Уорика. Король назвал другого дворянина, палата гнула свое, и граф Уорик стал лордом Адмиралтейства без согласия короля. Парламент отправил в Гулль приказ, предписывавший перевезти оружейный склад в Лондон, но король отправился туда сам, чтобы захватить склад. Горожане не впустили его в город, а комендант не впустил его в замок. Парламент решил, что все законы, одобренные обеими палатами, но не утвержденные королем, будут называться ордонансами и иметь ту же силу, что и утвержденные им. Король был против и велел всем не подчиняться этим ордонансам. Он вместе с большинством членов палаты пэров и многими из палаты общин обосновался в Йорке. Канцлер отвез ему Большую печать, но парламент изготовил новую Большую печать. Королева нагрузила корабль оружием и боеприпасами, а король выпустил денежный заем в интересах государства. Парламент снарядил двадцать пеших полков и двадцать пять конных, и народ охотно помогал ему деньгами, нес серебряную посуду, драгоценные камни и украшения, а замужние женщины не жалели даже обручальных колец. Те из членов парламента, кто мог снарядить отряд или полк в родных краях, одевали его соответственно своему вкусу, в свои цвета, и брали на себя командование. Оливер Кромвель первым среди всех снарядил конный отряд, всецело ему преданный и вооруженный до зубов, и, наверное, в целом свете не было солдат лучше, чем у него.

Знаменитый этот парламент нарушал порой прежний закон и порядок, подстрекал людей на мятеж и поощрял его, деспотично бросал в темницу тех, кто возражал популярным лидерам. Но повторю еще раз, вы всегда должны помнить о двенадцати годах королевского произвола, которые этому предшествовали, и если бы не было этих двенадцати лет, то такие времена не только не могли и не должны были наступить, но никогда бы не наступили.

Часть третья

Я не стану подробно останавливаться на великой гражданской войне между королем Карлом Первым и Долгим парламентом, длившейся почти четыре года, — основательный рассказ о ней занял бы не одну толстую книгу. Печальная это быта история: англичане снова пошли против англичан на английской земле, и лишь проявленное той и другой стороной человеколюбие, терпимость и достоинство может послужить здесь некоторым утешением. Солдатам парламента эти замечательные качества были присущи в большей мере, чем солдатам короля (из них многие воевали только за деньги и не задумывались, ради чего), но защищавшие короля дворяне проявили такое несравненное мужество и преданность, что поступки их заслуживают самого большого восхищения. Многие из них были католиками и встали на сторону короля, поскольку тех же убеждений держалась королева.

Будь король не менее великодушен, чем некоторые из этих людей, он позволил бы им отличиться, поручив командовать своими солдатами. Но он находился в плену собственных предрассудков, переоценивал силу королевской власти, и доверил армию племянникам: принцу Руперту и принцу Морису, поспешившим к нему на помощь из заграницы. Наверное, короля было бы лучше, если бы они остались дома: принц Руперт был горячая голова и ввязывался в любую драку, не задумываясь о последствиях.

Главнокомандующим армии парламента был граф Эссекс, человек чести и доблестный воин. Перед самой войной по Вестминстеру прокатились волнения. Участвовали в них с одной стороны непоседливые студенты-юристы, а с другой — недисциплинированные солдаты, ремесленники, их подмастерья и всякий уличный сброд. Тогда-то приверженцы короля и обозвали их Круглоголовыми, потому что подмастерья коротко стригли волосы, а те обозвали своих противников Кавалерами, подразумевая под этим, что они обыкновенные хвастуны, которые лишь притворяются бравыми вояками. Этими двумя словами стали теперь обозначать противников в гражданской войне. Еще роялисты называли сторонников парламента повстанцами и проходимцами, а те их — злодеями, а себя благочестивыми, достойными и так далее.

Началась война в Портсмуте, где дважды-предатель Горинг снова переметнулся к королю и был захвачен войсками парламента. Тогда король объявил графа Эссекса и офицеров, служивших под его началом, изменниками, а верных ему подданных призвал вооружиться и ждать его в Ноттингеме двадцать пятого августа. Однако прибывших верноподданных можно было по пальцам перечесть, день выдался ветреный и хмурый, королевский штандарт сдуло, и все предприятие имело весьма удручающий вид. Основные столкновения после этого произошли в Ред-Хорс-Вэйл возле Бэнбери, в Брентфорде, в Девайзесе, на Челгрейв-Филд (там мистер Хэмден повел в бой своих солдат, получил смертельную рану и через неделю скончался), в Ньюбери (там пал лорд Фолкленд, один из достойнейших сторонников короля), в Лестере, в Нэсби, в Винчестере, в Марстон-Муре близ Йорка, в Ньюкасле и еще во многих местах Англии и Шотландии. Победа переходила из рук в руки. Король и парламент попеременно брали верх. Но почти все крупные деловые города были против короля, и когда решили строить укрепления в Лондоне, люди всех чинов и званий — от работников и работниц до благородных господ и дам трудились сообща по зову сердца. Выдающимися командирами армии парламента были Хэмден, сэр Томас Фэрфакс, а более всех — Оливер Кромвель и его зать Айртон.

Война обернулась для народа разорением и тяготами, а раскол, случившийся едва ли не в каждой семье, ухудшил дело. Люди все больше и больше хотели мира, как и самые достойные предводители воевавших сторон. Парламент и король обсуждали мирные договоры в Йорке, Оксфорде (здесь у короля был свой собственный небольшой парламент), а также в Оксбридже. Но это ничем не кончилось. Во время переговоров и во всех сложных ситуациях король показал себя с самой лучшей стороны. Он держался смело, был сдержан, сохранив самообладание и проявив благоразумие, однако присущее ему двуличие оставалось при нем и доверять ему нельзя было ни одной минуты. По мнению лорда Кларендона, историка, одного из самых больших почитателей короля, Карл, к своему несчастью, поклялся королеве никогда не заключать мира без ее согласия, что во многих случаях служит ему оправданием. Обещание, данное вечером, король нарушал, не дождавшись утра. Он подписал за деньги договор о прекращении военных действий с запятнавшими себя кровью ирландскими повстанцами и призвал ирландские полки прийти к нему на помощь в войне с парламентом. В битве при Нэсби была захвачена шкатулка короля, в которой хранились его письма к королеве: в них, не стесняясь в выражениях, он сообщал ей о том, как обвел вокруг пальца членов парламента, — которых на этот раз, чтобы исправиться, назвал «ублюдками» вместо «гадин», сделав вид, что готов признать их и иметь с ними дело. Оказалось, король давно тайком ведет переговоры с герцогом Лотарингским о снаряжении иностранной армии числом десять тысяч солдат. Но, не надеясь на него, он отправил своего преданного друга графа Глеморгана в Ирландию заключения секретного договора с католиками, обещая им за ирландскую армию числом десять тысяч солдат золотые горы. Договор нашелся в повозке убитого ирландского архиепископа, и король подло предал верного графа, когда тот предстал перед судом по обвинению в государственной измене. А уж о том, как он собственноручно запутал секретные указания, заботясь о сохранении своей королевской шкуры, и говорить не хочется.