Чтение онлайн

Лучше бы Мария осталась в замке Лохлевен, хоть и был он унылой темницей, куда долетал только шум озерной воды, плескавшейся у его подножья, отбрасывая пляшущие тени на стены комнат. Но ей не хотелось здесь оставаться, и она не раз пыталась бежать. Первая попытка почти удалась: королева переоделась в платье своей прачки, но разоблачила себя, придержав рукой вуаль, которую захотел приподнять один из гребцов. Гребца насторожила белизна ее кожи, и он отвез королеву назад. Вскоре после того Мария очаровала служившего в замке пажа по прозвищу Маленький Дуглас, и тот, украв ключи от главных ворот, пока его семья сидела за ужином, пробрался тайком к королеве и, заперев эти ворота снаружи, переправил ее на лодке через озеро, а ключи утопил по дороге. На берегу Марию поджидал еще один Дуглас и несколько лордов, в их компании она поскакала верхом в Гамильтон, и там на ее защиту поднялись три тысячи человек. Здесь же она издала прокламацию, заявив, что отречение, подписанное ею в тюрьме, недействительно и регент обязан повиноваться законной королеве. Бывалый солдат Меррей ни капли не растерялся, хотя у него в подчинении не было армии, сделал вид, будто согласен, и, собрав войско вдвое меньше числом, чем у Марии, дал ей бой. Всего четверть часа понадобилось ему, чтобы развеять по ветру ее надежды. И снова королева проделала верхом долгий, длиною в шестьдесят длинных шотландских миль, путь и укрылась в аббатстве Дандреннан, откуда большей безопасности перебралась во владения Елизаветы.

Мария Шотландская приехала в Англию — себе на погибель, на горе королевству и на беду многим его жителям — в 1568 году. О том, как она покинула эту страну и этот мир через двадцать лет, мы с вами скоро узнаем.

Явившись в Англию без денег и в одном платье, Мария Шотландская отправила Елизавете письмо, прикинулась этаким невинным беззащитным созданием королевских кровей и попросила оказать ей содействие: приструнить ее шотландских подданных, заставить их позвать ее назад и опять ей повиноваться. Однако характер ее ни для кого в Англии уже не был тайной, все знали, что она не такая, какой притворяется, и для начала ей было велено вернуть себе доброе имя. Такой оборот дела настолько смутил Марию, что, чем оставаться в Англии, она готова была уехать в Испанию или во Францию, а уж на крайний случай даже возвратиться в Шотландию. Но какую бы из трех этих стран она ни выбрала, Англию, так или иначе, ожидали бы новые неприятности, и потому ее решили задержать здесь. Сперва Мария осела в Карлайле, а после ее переселяли из замка в замок, в зависимости от обстоятельств, но Англии она больше не попадала.

Вначале Мария вовсю артачилась, уверяя, что ей не в чем оправдываться, но все же послушалась совета лорда Херриса, своего преданнейшего английского друга, и согласилась держать ответ перед шотландскими дворянами, если те выскажут свои обиды в присутствии английских дворян, выбранных Елизаветой. И собрание это, названное конференцией, состоялось, — сперва в Йорке, а затем в Хэмптон-Корте. Лорд Леннокс, отец Дарнли, при всех, открыто, обвинил Марию в убийстве своего сына, и, что бы сейчас ни говорили и ни писали ее защитники, несомненно одно: после того как ее брат Меррей предъявил всем шкатулку с обличительными документами и перепиской с Босуэлом, она от дальнейшего разбирательства уклонилась. Соответственно, нам остается поверить, что люди, признавшие Марию виновной, знали истинную правду, а желание оправдать ее впоследствии было благородным, но не имело под собой почвы.

Между тем герцог Норфолк, человек достойный, но слабохарактерный, хотя его и насторожили бумаги из шкатулки, вздумал непременно жениться на Марии Шотландской: отчасти оттого, что был ею пленен, отчасти из тщеславия, а главным образом — попавшись на крючок ловким интриганам, которые строили козни Елизавете. Поскольку идея встретила тайную поддержку у кое-кого из приближенных английской королевы и в их числе у ее фаворита графа Лестера (он поддержал ее в пику другим фаворитам), Мария ее одобрила, а вместе с ней король французский и король испанский. Утаить план однако не удалось, слухи дошли до Елизаветы, и она посоветовала герцогу «быть пощепетильнее, выбирая подушку». Норфолк пролопотал в ответ какие-то жалкие слова, но задним числом разозлился, его сочли опасным и отправили в Тауэр.

Для начала Марии было велено вернуть себе доброе имя

Вот так, с самой первой свой минуты в Англии, Мария сделалась средоточием заговоров и несчастий.

Католический мятеж на севере стал следующим из них, и усмирили его ценой многих жизней, пролив большую кровь. Далее последовал заговор папы и нескольких европейских правителей-католиков, задумавших низложить Елизавету, посадить Марию на трон и возродить нереформированную веру. В голове не укладывается, что все это творилось без ведома и одобрения Марии, тем более сам папа до того воодушевился, что издал буллу, назвал Елизавету «королевой-самозванкой» и отлучил от церкви ее и всех, кто продолжал считать себя ее подданными. Копия этого никчемного документа проникла в Лондон и однажды утром появилась на воротах епископа Лондонского, вывешенная для всеобщего обозрения. Поднялся немыслимый переполох, и тут в комнате одного студента из Линкольнз-инна нашлась вторая копия, полученная им, как он признался на дыбе, от некого Джона Фелтона, богатого господина, жившего на другом берегу Темзы, возле Саутуорка. Этот Джон Фелтон в свою очередь признался на дыбе, что именно он-то и прикрепил бумагу к воротам епископа. За этот проступок его через четыре дня повесили и четвертовали во дворе собора Святого Павла. Что же до папской буллы, то, как вы можете догадаться, народу, который, приняв Реформацию, отступился от папы, было наплевать, что папа отступился от него. Этот грязный клочок бумаги был куда менее интересен, чем любая уличная баллада.

В тот самый день, когда Фелтона привели на допрос, несчастного герцога Норфолка освободили. Лучше бы ему было держаться впредь подальше от Тауэра и от хитросплетенных планов, что завели его туда. Но и в мрачной темнице он не терял связи с Марией, а не успев выйти на волю, затеял заговор. Норфолк попался на переписке с папой, выдававшей его намерение поднять в Англии мятеж, добиться с его помощью от Елизаветы согласия на брак с Марией и отмены законов против католиков. Его снова бросили в Тауэр и предали суду. Лорды, единодушно признав герцога виновным, отправили его на плаху.

Дело было так давно, что трудно теперь разобраться, была ли Елизавета и в самом деле такой гуманной, какой хотела казаться, или она опасалась проливать кровь известных всей стране людей, тем более, мнения на сей счет расходятся. Дважды она назначала и дважды отменяла казнь герцога, и казнен он был лишь спустя пять месяцев после суда. Эшафот выстроили на Тауэр-Хилле, и там Норфолк достойно закончил свою жизнь. Он не пожелал умереть с завязанными глазами, сказав, что ничугь не боится смерти, признал справедливость приговора, и народ очень жалел о нем.

Мария дрогнула в самую ответственную минуту, не сумев оправдаться, и всегда ужасно боялась чем-нибудь выдать себя. Все предложения Елизаветы освободить ее неминуемо потребовали бы от нее признания, и потому она от них отказывалась. Сказать по правде, женщины эти друг друга стоили: обе они были хитры, вероломны и недоверчивы и едва ли смогли бы договориться. Между тем, парламент, возмущенный поведением папы, принял новые и более строгие законы против распространения католичества в Англии и постановил считать изменником любого, кто посмеет заикнуться о том, что королева и ее преемники — незаконные властители Англии. Парламент пошел бы еще дальше, если бы Елизавета его не угомонила.

Со времен Реформации верующие англичане — или те, кто себя таковыми числили, — разделились на три большие группы: одни принадлежали к реформированной церкви, другие — к нереформированной, а третьих называли пуританами, потому что им хотелось, чтобы в церковной службе все было очень ясно и понятно. Эти последние в большинстве своем были народом неуживчивым, гордились своей безобразной одеждой, держались особняком и терпеть не могли даже самые безобидные развлечения. Но пуритане были влиятельны, на редкость честны и все, как один, относили себя к врагам шотландской королевы. Сочувствие к протестантам в Англии усилилось из-за тех ужасных гонений, которым их подвергли во Франции и в Нидерландах. В этих странах десятки тысяч из них были убиты с жестокостью, которая с трудом поддается описанию, и в конце концов осенью 1572 года в Парижа совершилось одно из величайших в мире злодеяний.

В истории его принято называть резней Святого Варфоломея, потому что дело происходило в ночь накануне дня Святого Варфоломея. День этот приходится на двадцать третье августа. Всех важных протестантов (а их там называли гугенотами) собрали вместе, как им было сказано, чтобы отметить торжественное событие: женитьбу их главы, молодого короля Наварры, на сестре Карла Девятого, несчастного молодого короля, сидевшего тогда на французском троне. Мать этого жалкого создания вместе с другими ярыми католиками из его окружения сумела внушить ему, что гугеноты задумали лишить его жизни, и он, поверив, отдал секретный приказ солдатам напасть на них по сигналу большого колокола и перерезать всех до единого. Назначенный час близился, и мать вывела жалкого дрожащего недоумка на балкон полюбоваться злодейством. Колокол ударил, и убийцы взялись за дело. Всю ночь и еще два дня они вламывались в дома протестантов, поджигали их, стреляли в мужчин, женщин и детей, резали им глотки и выбрасывали тела на улицу. Убивали их и на улицах, и кровь стекала по сточным канавам. Более десяти тысяч протестантов полегло в одном Париже, а по всей Франции — в четыре или пять раз больше. Дабы возблагодарить Всевышнего за эти дьявольские убийства, папа со своей свитой устроили шествие в Риме, но этого сраму им показалось мало, и они отчеканили в честь события медаль. Но если лицам высокого духовного звания эта массовая резня послужила большим утешением, то на марионетку-короля она воздействовала менее благотворно. Я рад заметить, что с тех пор он не знал ни минуты покоя: то и дело кричал, что видит, как окровавленные израненные гугеноты падают перед ним замертво, а покидая этот мир через год, так вопил, стонал и бредил, что все папы, какие были в истории, объединив усилия, не облегчили бы душу Его Грешного Величества.

Страшная весть о резне долетела до Англии, и народ испытал поистине глубокое потрясение. Если как раз в ту пору англичане и взъярились чересчур на католиков, то все же они заслуживают снисхождения, — ведь подтолкнула их к этому ужасная причина, а времена Марии Кровавой только-только миновали. Двор был менее прямодушен, чем народ, впрочем, такое порой случается. При дворе приняли французского посла и прибывших вместе с ним дам и господ: с головы до ног в трауре и молчаливых, точно на похоронах. Однако предложение герцога Алансонского, семнадцатилетнего брата французского короля, сделанное Елизавете за два дня до Варфоломеевской ночи устами этого же посла, оставалось в силе, а тем временем королева с присущей ей ловкостью тайно снабжала гугенотов деньгами и оружием.