Чтение онлайн

Как те, так и другие вели в Турции мирную жизнь, так что их количество даже постоянно возрастало, поскольку в конце XVII века их число оценивали в одну тысячу человек, в середине XIX века – в четыре тысячи, а в начале XX века – более, чем в десять тысяч. Дёнме играли важную роль в жизни Салоник и приняли активное участие в революции младотурков: один из них, Мохамед Джавидбей, стал премьер-министром Турции накануне Первой мировой войны. После ее окончания они перебрались в Турцию вместе с другими мусульманами Фракии в соответствии с лозаннским договором об обмене населением. С этого момента становится затруднительным проследить судьбу секты. Существует ли она еще? Есть ли еще верующие, которые молились бы на пляжах Турции о явлении Саббатая, чтобы обратиться к Мессии с традиционным возгласом: «Саббатай Цеви, мы надеемся на тебя»?

Перед Второй мировой войной в турецкой прессе по этому поводу иногда возникала полемика. Писатель Ала Адхи Говса, опубликовавший книгу о саббатианстве, утверждал, что секта продолжает вести свою подпольную жизнь, в поддержку чего приводил некоторые интригующие сведения. Бывший член секты дёнме публицист Заде Мохаммед Рушди уверял, что ничего подобного не имеет места и приводил доводы в пользу противоположной точки зрения. Таким образом, в кемалистской Турции возобновился древний спор между инквизитором и марраном, в ходе которого обвиняемый всегда проигрывает, потому что его слова, говорит ли он правду как мусульманин или лжет как дёнме, остаются одними и теми же и не могут вызвать доверие слушателей…

В самом деле похоже, что среди ревностных почитателей Саббатая Цеви осталось лишь несколько стариков, но что дёнме, связанные между собой при отсутствии общей веры общими воспоминаниями об этой тайной вере, все еще составляют своеобразную уцелевшую касту. Существование подобного социологического феномена, как показывают некоторые аналогичные случаи, ограничено сроком жизни двух или трех поколений.

В XVII веке Амстердам, коммерческая метрополия Запада, стал местом пребывания наиболее важной колонии марранов в Европе. Хотя «португальцы» не сыграли той решающей роли в экономическом процветании Нидерландов, которую им иногда приписывают, они заняли ведущие позиции в некоторых областях деловой жизни, таких как импорт колониального сахара, пряностей, торговля драгоценными камнями. Они поддерживали особенно тесные связи с Новым Светом, будь то голландские колонии или даже испанские владения, где столько их собратьев по судьбе пытались в эту эпоху найти укрытие. В самом Амстердаме они создали не имеющую себе равных в диаспоре индустрию еврейского книгоиздательства и публиковали переводы Библии для протестантов. Начиная с 1675 года стала издаваться еврейская газета «Gazeta de Amsterdam». В характерной для своих читателей манере эта газета обсуждала любые темы за исключением специфически еврейских. Мы уже отмечали, что «португальцы» чрезвычайно высокомерно относились к скромным германским евреям, прибывшим на постоянное жительство в Амстердам по их следам, и избегали контактов с ними. Те же со своей стороны подвергали сомнению их ученость и набожность, уверяя, что «сефарду легче стать больным, хромым или слепым, чем образованным иудеем». Разумеется, это было преувеличением, и в «голландском Иерусалиме» получали образование первоклассные знатоки Закона; но бывшим марранам потребовались поколения для того, чтобы стать настоящими иудеями.

Ключевая проблема возникла благодаря самой диалектике возвращения в иудаизм. Если с одной стороны вероотступничество марранов было для них источником угрызений совести и морального кризиса, то с другой стороны им нелегко было возвращаться под иго Закона, склоняться перед строгими предписаниями предков после перерыва в несколько поколений. Здесь находится причина конфликтов, которыми отмечена жизнь их общин, озабоченных достойным поведением своих членов как по причине религиозного рвения, так и из чистой осторожности, чтобы не навлечь на себя опасное обвинение в безбожии со стороны христианских властей. Мы уже видели, как жизненные противоречия марранов привели некоторых из них к саббатианской ереси и прославлению их отступничества. Другие, позаимствовав у каждой из двух теологии обвинения, направленные против противоположной стороны, приходили к сомнениям и неверию. Это было тем легче, что, несмотря на все превратности судьбы, еще не исчезла память о традициях скептицизма у испанских евреев, каковые продолжали стимулировать полемику и борьбу идей, по-прежнему потрясавшую их лишенное корней потомство.

Какова истинная природа Бога? Что такое сам человек? Что следует иметь в виду под словом «душа»? Существует ли иной мир? Возможно, в истории не было другой группы людей, которая с таким рвением занималась бы поисками абсолюта, как интеллигенция марранов. Эти дискуссии не прекращались перед входом в синагогу; и, наверное, не было подростка, которого они захватывали бы сильнее, чем юного Баруха Спинозу, учащегося раввинистической школы «Эц Хаим» в Амстердаме.

Казалось, однако, что ничто не предвещает юному талмудисту, что он сумеет потрясти основы всех традиционных верований и станет прототипом «еврейских разоблачителей» Нового времени. Он родился в Амстердаме в 1633 году в семье, похожей на множество других. Его отец исповедовал католичество в Нанте прежде чем обосноваться в «голландском Иерусалиме», где он вернулся к иудаизму и основал торговый дом. Ребенком Спиноза часто должен был присутствовать при унизительном наказании Уриэля да Косты в синагоге, но об этом не известно ничего сколько-нибудь определенного. Он рос в богатой и почтенной семье. Достигнув зрелости, молодой Барух стал помогать отцу в его делах и даже принял участие в руководстве делами фирмы после его смерти. Еще в 1655 году он делает пожертвование в пользу бедных синагоги. Его сочинения свидетельствуют о первоклассном еврейском образовании; по сути дела, сведения, которыми мы располагаем о его юности, крайне скудны, но известно, как разразился большой жизненный кризис его жизни, последовавший, без малейшего сомнения, за медленным созреванием под сенью раввинистической школы.

В 1655 году в Амстердаме объявился привлекательный персонаж, «бесстрашный в словах, сторонник всего нового, безрассудный в своих рассуждениях, любитель парадоксов и, что было еще хуже, ужасного нрава», как многие ему подобные. Этот человек, доктор Хуан де Прадо, родившийся в Кордове и получивший образование в испанских университетах, вернулся к иудаизму в Нидерландах в 1638 году и с тех пор вел беспокойную и бродячую жизнь, в ходе которой он развлекался тем, что сеял философские сомнения в душах юных евреев; это не мешало ему получать пособия от еврейских общин. Амстердамская община под угрозой лишить его средств к существованию потребовала, чтобы он публично отрекся от своих взглядов, на что гибкий марран охотно согласился с тем, чтобы немедленно приняться за старое. В результате даже возник вопрос о том, чтобы послать его в колонии, «оказав щедрую помощь».

Разумеется не Хуан де Прадо посвятил Спинозу в тайны философии. Молодой Барух оказался замешанным в возникшем скандале, но его душа оказалась совсем другого закала, чем у его соблазнителя. Отказавшись от всех комромиссов, презрев пансион, предложенный ему, чтобы «отвратить его от ложного пути», он пошел на то, что его заочно предали анафеме и «исключили из народа Израиля». Он был вынужден порвать со своей семьей и со всем своим окружением в родных местах. В качестве вольнослушателя он ходил на занятия в Лейденском университете, а также посещал «в доме Дона Жозефа Гуэрры, кавалера с Канарских островов, проживавшего в Амстердаме для лечения проказы», весьма пестрое общество, состоявшее из более или менее вольно настроенных евреев и опьяненных воздухом свободной Голландии испанцев. Двое из этих испанцев по возвращению в Мадрид донесли инквизиции некоторые подробности касательно Спинозы и тех взглядов, которые он высказывал. Последний сетовал, что никогда не был в Испании и выражал намерение посетить ее. Кроме того вместе с Прадо они «сожалели об отсутствии пожертвований, которые им выдавали в синагоге, как и вообще о контактах с евреями». Но это не мешало им «быть удовлетворенными своими атеистическими заблуждениями, ибо они полагали, что о существовании Бога можно говорить только в философском смысле, что душа умирает вместе с телом, и поэтому они не нуждались в вере».

Вероятнее всего, именно в это время Спиноза написал свою ныне утраченную «Апологию», полную нападок на евреев и иудаизм. Некоторые отрывки из нее он включил в свой «Теолого-политический трактат». Но гораздо важнее было то, что он завершил свое образование, овладев всеми знаниями, накопленными к тому времени, от классиков античности до Декарта, с которым он в детстве мог встречаться на улицах Амстердама.

Инцидент, оставшийся неясным, – видимо, это был удар ножом, нанесенный ему в 1660* году еврейским фанатиком, – побудил его покинуть Амстердам и обосноваться сначала в предместьях Лейдена, а затем в Ворсбурге, недалеко от Гааги. Отныне его общество составляли несколько друзей и голландских поклонников, а также путешествующие иностранцы, привлеченные его постоянно возраставшей репутацией эрудита и мудреца.

После визита к нему Лейбниц охарактеризовал его как «еврея из Гааги, предсказывающего поднимающуюся в Европе революцию». Принц Конде, главнокомандующий французской армией, пригласил его в свой лагерь. Если судить по положению друзей и покровителей, которых он смог завести, его шарм и влияние были неотразимы. Пансион, назначенный знаменитым Жаном де Виттом, а также кое-какие завещания позволили ему продолжать свои размышления, не испытывая нужды, к тому же его вкусы отличались скромностью. В соответствии с предписаниями талмудистов он овладел ремеслом и в свободное время полировал оптические линзы. Его образ жизни и добродетели в основном соответствовали мудрости его предков. Но он не женился (подобно многим другим гениальным философам от Паскаля до Кьеркегора), и нет никаких сведений о его связях с женщинами. Его дар философской концентрации и любовь к чистому знанию облегчали ему его одиночество.

Для традиционных порядков той эпохи призыв Спинозы к «естественному свету разума» был взрывоопасным, несмотря на все предосторожности, к которым он прибегал, чтобы уменьшить его крайние последствия. Осторожность была его девизом: единственным значительным произведением, опубликованным им при жизни, причем анонимно, был «Теолого-политический трактат» – выступление в защиту свободы мысли. Этот трактат принес ему множество неприятностей. По отзывам его противников сей трактат «был написан в аду евреем-вероотступником». В самом деле, его судьбой была жизнь на перекрестке всех культур, иудаизма и христианства, Испании и Нидерландов, но одновременно и всех разновидностей фанатизма: как инквизиторов, которые преследовали его за происхождение, так и его собратьев, проклявших его.

Заболев чахоткой, он умер в 1677 году в возрасте сорока четырех лет. Незадолго до смерти он бросил в огонь перевод Библии, над которым работал, как если бы речь шла о бессмысленном предприятии. Другие его произведения, и прежде всего «Этика», были опубликованы посмертно, без указания имени автора на средства неизвестного почитателя.

Философская система Спинозы сохраняет свою жизнеспособность и продолжает привлекать новых сторонников в качестве «наиболее величественной конструкции, которую когда-либо создавал человеческий разум» (Виндельбанд). В историческом плане величие Спинозы состояло в том, что он в форме, приспособленной к возможностям своего времени, открыл просвещенной Европе XVII века «еврейскую мудрость», т. е. этику и религиозную философию Талмуда, развивавшуюся еврейскими теологами средних веков. Его педагогический гений проявился в том, что он облек свои идеи в форму геометрического доказательства, хотя на самом деле речь скорее шла о прокрустовом ложе. Он подписал это откровение своим именем и таким образом обеспечил себе бессмертие. Конечно, если бы он признал, скольким он обязан раввинам, весьма сомнительным авторитетам в глазах его аудитории, он бы дискредитировал свое дело. Наука моральной жизни остается самой важной частью его «Этики» (Согласно Г. А. Вольфсону Спиноза являлся наследником средневековой философии, прежде всего еврейской: «Если бы мы могли записать на листках бумаги всю философскую литературу, которая была в распоряжении Спинозы, и подбросить эти листки в воздух, чтобы они рассыпались по земле, то мы смогли бы с помощью этих разрозненных фрагментов восстановить «Этику»- Вольфсон добавляет, что характерная для Талмуда лаконичность стиля этого философа местами оказывается причиной неясностей и недоразумений, что облегчило возможности для весьма различных интерпретаций его идей, сделанных за три века. (Н. A.Wolfson, The philosophy of Spinoza, Cambridge, 1932, стр.3 и след.).). Также и в «Теолого-политическом трактате», где он подрывает основы монотеизма откровения, практически все наблюдения и критические замечания по поводу противоречий в Священном Писании он заимствовал у Авраама ибн Эзры, Раши или у Маймонида, служившего мишенью для его насмешек,