Чтение онлайн

— Не думала, что это надолго. Я детей спасала, а калачи — разве до калачей было?

— Нет, очень глупо ты поступила, — настаивала родственница, — сейчас они бы в самый раз пришлись.

Ночью Вовка увидел, как родственница тайком подкармливала своих дочек, а накануне сама говорила, что запасы кончились.

На следующий день она завела тот же разговор:

— Калачи-то, может быть, и не сгорели. И селедка у тебя, ты сама хвастала…

Мать, не говоря ни слова, надела пальто, повязалась платком — и в дверь. Санька, схватив свою шинель реального училища, кинулся за ней. В комнату ворвался морозный воздух.

Но Алешку с Вовкой родственница не пустила, заперла перед ними дверь.

— Без вас обойдутся, — сказала она. Алешка лишь посмотрел на нее, сдвинув брови.

Из квартиры на первом этаже вышла женщина, сказала Гуляевой:

— Куда ж вы пойдете, такой ад кругом! Оставайтесь у нас. Чем богаты, тем и рады.

На улице было ветрено, летал колючий снег. Стрельба была ожесточенная, казалось, пули свищут протяжней и злей обыкновенного. Все же они добрались до угла Тарасовской, но тут казаки преградили им дорогу.

— Это на верную смерть идти, — сказали казаки.

Мать с Санькой понимали, что это правда, и повернули назад, отчасти научившись по звуку определять, далеко ли летит пуля.

— Не вышло, — сказал раскрасневшийся на морозе Санька, сняв шинель и засовывая в рукав свое старенькое кашне. — Какие там, к черту, калачи! Обуглились давно. О-буг-ли-лись!

Как ни томил голод, втайне он радовался, что ушел из-под пуль и вновь — в тепле, за толстыми стенами здания.

— А некоторые гимназисты участвуют на стороне офицеров, — сказала младшая из девочек.

— По глупости, по неразумию, — ответила мать Гуляевых.

Отужинала мать с детьми у женщины с первого этажа, что позвала ее. Тут были бедные люди, с ними было просто.

…В эту ночь пушки грохотали остервенясь, и мать проснулась первая, а за нею, один за другим, сыновья. Они поняли, что это и есть штурм, и кучкой сбились в гостиной. На улице было темно, пустынно, словно она была совсем непричастна к событиям ночи. Возможно, и девочек разбудил гром пушек. Или им передалась великая тревога, объявшая семью их родственников и постояльцев? Так или иначе, девочки поднялись до света и, прибрав волосы, прибежали из своей спальни; обняв Гуляеву, они прижимались к ней; они вздрагивали от звуков выстрелов и от этих разрывов, быть может означавших конец всему…

Пушки смолкли наконец. Рассвело. Взошло багровое солнце. Санька первый выскочил на улицу, полуодетый, и прибежал запыхавшись:

— Тихо. И людей не видать!

И верно, настала странная, непостижная тишина. Она треснула по швам, взорвалась совсем нежданно. На улице заплясали тени, она наполнилась людьми. Нет, это были уже не люди, какие бывают в обыкновенной жизни, а потерявшие разум, потому что за ними гналась по пятам смерть. Это казаки, офицеры и еще какие-то неизвестные, не по форме одетые, бежали мимо окон дома к вокзалу. Они бежали, освобождаясь от снаряжения своего, ничего не видя перед собой. Где рядовые, где офицеры? Страх уравнял: у одних спины согнул, у других распрямил чрезмерно. И на лицах страх, один только страх, какого Гуляевы никогда еще не видывали; неживые лица, потерянные…

На мостовую летели пояса с подсумками, винтовки — трехлинеечки пехотинские и казачьи, кавалерийские, — и даже шинели, сброшенные на бегу, летели, как большие подбитые птицы, ложились под ноги, взмахнув рукавами-крыльями, и снежная мостовая преобразилась, почернела от этих мертво раскиданных предметов.

Последним бежал, прихрамывая, молоденький казачок с пушком над губами. На бегу он поворачивал голову, сжимая в поднятой руке маленький пистолет, хотя позади никого не было. Он влетел с ходу в дом, где были Гуляевы, сказал, трясясь подбородком, губами:

— Двор проходной?

Мать посмотрела на свою двоюродную сестру, на этого дрожащего казачонка. Санька всколыхнулся было, но мать строго:

— Тихо, Саня.

Она провела беглеца во двор, показала рукой:

— Вон туда… Да больше не бегай от родительского дома, дурачок несчастный!..

Улица совсем обезлюдела и казалась еще странней, еще невзаправдашней прежнего.

Гуляевы простились с хозяевами, что призрели их, и отправились. Кое-где еще гремели одиночные выстрелы. Горожане выходили из домов, опаленных огнем, с пробоинами в окнах. Алексей с Володей набрали целую гору патронов, но мать торопила их: «Домой, домой!»

На Артиллерийской в одном конце сгорело два дома и в другом конце. Пес Полкан встретил их едва ли не на углу. Он прыгал, как подброшенный, упирался передними лапами матери в грудь, стараясь лизнуть в подбородок, отскакивал и с визгом бросался снова, а Володьке с Алешкой все лицо облизал.

— Полкан — где воблу отроет, которую еще в начале холодов зарыл, где еще что, и вот так две недели питался! — сказала Шурочка, переждавшая вместе с матерью пожары в одном из соседних подвалов.

Они поднялись по лестнице. Мать открыла дверь. По комнатам разгуливал холод, и во всем было нежилое, остылое. А калачи оказались в самый раз — румяные и поспевшие, нисколько не подгорели. Только подсохли. Братья тотчас их расхватали.

Они едва успели набрать дров и затопить печь, как в квартиру вбежала материна приятельница по двору, работница маслобойного завода, и зашептала ей на ухо. И ушла.

— Саня! — сказала мать с волнением, торопясь. — Сними шинель. — Она не дала ему опомниться, стащила с его плеч шинель реального училища с блестящими пуговицами, быстро и аккуратно подсунула под матрац, а ему откуда-то вытащила ватник. — Надевай! Живо!

На лестнице загремело. Вся семья, выбежала на веранду: «Отец!»

Это был не отец. Это был человек в кожанке, с наганом в руке, поднятым вверх, на уровне плеча, и рядом солдат с винтовкой наперевес — широкоскулый, с раскосыми глазами.

Человек в кожанке, держа палец на спусковом крючке, направил наган в Санькину грудь и сказал:

— Ты реалист. Признавайся. Я с улицы видел: ты по веранде прошел! — И казалось, он только звука ждал, на челюстях играли желваки.

— Ну что вы, — быстро заговорила мать, подавшись на полшага вперед, словно готовясь принять пулю на себя, — он никогда не был реалистом, вы ж видите, какая семья, он в депо работает, в железнодорожном депо, а отец — депутат Совета…

— Отойди в сторону! — сказал человек в кожанке.

Рядом, на соседней веранде стоял жилец. Это был бородатый мужик лет тридцати, прозванный братьями Гуляевыми «Куда ветер дует». Человек этот был неопределенной профессии, чем зарабатывал — бог ведает, а убеждения менял по обстоятельствам. Еще год назад он говорил: «Государь император знает, что делает. Со смутьянами надо покончить, тогда и войну выиграем». После свержения царя: «Разве он чего понимал, Николашка? Пьяница был горький. Львов с Милюковым — гениально природой одаренные люди». Во времена Керенского он славил Керенского. После падения Временного правительства клял Керенского и внушал Гуляевой как бы по секрету: «Самая правильная партия — есеры! Правильней нет». Перед началом боев в городе: «Солдатня да оборванцы из Красной Гвардии — разве им можно власть дать?» Зато полчаса назад он встретил Гуляеву словами: «Поздравляю! Наши-то, а? Мо-о-лодцы!» И вот этот человек теперь стоял на пороге и смотрел внимательно и безмолвно.