Чтение онлайн

А где она — причина всех причин — зараз не выведаешь.

Фонарева начальство дергало через посыльных, но он, прополоскав горло, все же пошел проводить Илью. Стало так тихо — невозможно было представить себе, что война не кончилась. Фонарев был задумчив, он устал за эти дни и отощал — не из-за нехваток, нет, кусок в горло не шел.

Издали они увидели Паничева, тот сделал знак рукой. Фонарев повернул обратно, а Илья, делать нечего, приостановился. И пошел с офицером рядом. Паничев заговорил об итогах обследования, а в глазах — неужто льдинки-слезы? Да думается, от мороза…

— Такого итога я давно не видел, — сказал Паничев и провел ладонью от лба к подбородку. Возможно, он проверял, не обморожены ли щеки.

— Никто из нас попервости не знал, чем будет гражданская война, — продолжал Паничев. — А все началось с августа 1914 года, с мировой войны, с безумия и глупости тогдашних правителей. Ворота в пропасть открыли, сволочи!

— Для одних — в пропасть, для других нет, — сухо сказал Илья.

— Кто это «одни» — написано в небесах, — заметно удерживая дрожь, с вызовом да и с отчаянием ответил Паничев. — Полегло много с обеих сторон. А мертвому все одинаково. Он обрел свой рай. — И, помолчав: — Одни воевали и полегли, другие того и не нюхали, а поднимаются наверх. Я знаю, думать не время, надо кончать войну и выползать из разрухи. Но смею вас уверить, молочных рек в ближайшем будущем не предвидится.

Илья не стал спорить.

Придя домой — полевой госпиталь стал его подвижным домом, — Илья чуть разбавил водой спирт и выпил залпом. Огнем обдало, прошло по жилам. Он пошел между ранеными. Кому одеяло поправил, кому подушку, с кем поговорил шепотом. И лег. Снилась степь, зимние ухабины и кровавые пятна на разбухшем снегу, и темное смятение, что колотится в груди.

Лишь одна клеточка в его хмельном сознании осталась незаполненной, и в этой клеточке отстукалось: всякий живет одним часом, и ты ищи е е!

Он с вечера отпросился у начальства. На рассвете полусонный возничий запряг конягу, и они покатили по хрусткому снегу в штабарм. Станичные дороги за ночь позанесло снегом. А кругом — пространство и пространство. Штабарм — тыловое местечко, тишь, сладкий дымок из труб. И дом — хоромина. Илья поднялся по каменным ступеням в сануправление. И пошел кружить по канцеляриям.

Плешивый писарь, за годы службы проклевавший глазами не одну сотню бумаг, долго ворошил списки, наконец сердито ткнул пальцем: да вот же она, лях вас возьми, полная фамилия и имя-отчество; в Десятой, в нашенской, в дивизионной санчасти! Это не рукой подать — до второго эшелона дивизии: и пехом не доберешься, и конем по такой погоде нескоро; а все же к каким хозсаням прицепишься и давай валяй, только на белых лазутчиков не напорись!

В Илье мигом накалился жар. Он забегал туда-сюда, чудом наткнулся на попутный броневичок и отпустил своего обозника-возничего.

Начальник сануправления обрадовался ему. Вот и хорошо, с вами отправим кое-какие медикаменты, сгрузите под расписку, главное, чтоб по дороге спирт не утек.

Он погрузился в броневичок, конечно одно название — броневик, а так — старая рухлядь с вмятинами по бокам, — и ящик на колени, ящик бьет по коленной чашечке, и в ногах ящик, и тебя бросает в этой чертовой машине из стороны в сторону…

Добрались с остановками засветло. Только сгрузили ящики, только сунул он бумагу с кудрявой подписью местного начмеда в карман — и к Верочкиной избе, к бараку. Машина пошла дальше и через час должна была ждать его на дороге, у поворота. Шофер был надежный, пока ехали сюда — поговорили, сдружились. Да и как шоферу не знать доктора — о докторе идет слава по всей дивизии, по санточкам, доктор к награде представлен! Не знали? А водитель все знает, на то он и водитель, недавно самого командарма возил!

Медлительный, угрюмоватый фельдшер, который вышел с Ильей из помещения, помялся, глядя себе под ноги.

— Только я вам вот что скажу: не ходите, зря.

Илья поднял брови…

— Тут заместитель командира полка — недавно замещает, может, временно… — сказал фельдшер. — Так он сегодня ординарца прислал за вещевым мешком медсестры. Он ей в своей избе место определил.

— В своей… избе… — ошалело повторил Илья. Его заколотило. — И она… согласилась?

— Зачем соглашаться, — рассудительно ответил фельдшер. — Напротив того: плачет. У меня, говорит, жених. И убежала. А спроси: куда? Неизвестно.

— Где он помещается?

Фельдшер провел его между избами, показал:

— Вон… с резным крылечком. Хорошенький домик. Хотя бы и для временного постоя, а лучшего желать не надо.

Илья потопал по заснеженной улице. Вошел в избу. В сенях оттолкнул равнодушного казака и в горнице, на табурете возле узкой койки, сразу отыскал глазами санитарную сумку и вещмешок. А напротив кровать с подушкой…

Он подхватил сумку с мешком, казак преградил ему путь.

— Вы кто ж будете, что в командирской горнице распоряжаетесь?!

Илья глянул в окно: рослый детина в сапогах, в дубленом полушубке увалистой кавалерийской походкой приближался к крыльцу. Не человек — картинка. По стати видно: «сам». Сильный, самоуверенный. Голиаф!

Дверь стукнула. Казак — в сени. Вошел «сам». И грозно:

— Это еще что такое?

— …жених. Муж, — почти пролаял Илья. И глотнул воздуха.

— Вы вещички-то положите. Придет — разберемся. Много вас женихов-мужьев сыщется. Документ представь!

— Н-не тыкай!

— Возле нее отирался один. Мальчишка. Погиб. Понял?

— Ты идею защищать пошел или бл.....ть? С-с-волчь! П-п-ре-да… — Звуки беспорядочно вырывались из его сведенных судорогой губ, и в побелевших глазах гуляевское, бешеное…

Под этим безрассудным взглядом его нежданный-негаданный противник отступил. Не теряя секунды, взялся за кобуру револьвера. Илья перехватил его руку железной хваткой хирурга. Тот дернулся было, но боль ожгла его. А Илья держал, выворачивая. Они оба дышали горячо, как кони.

— Пох-хабник! Застр-р-лю! — выдохнул Илья в побледневшее лицо недруга. И наконец отпустил его руку. Отбросив плечом онемевшего в изумлении казака, он на ходу сгреб вещевой мешок, сумку — и прочь за порог.

Без цели побежал по улице. В конце ее серым пятном — она, Верочка. Тонкое, без кровинки, лицо. Слабый, отуманенный образ. Девушка из незнаемого села, невеста в армейской обмундировочке.

Они кинулись друг к другу. Верочка припала к его плечу. Руки его сами потянулись, прикрыли ее голову.

— После, — сказал он, — после! — И потащил за собой, и все бегом, бегом, к грунтовой дороге. Он спиной ощутил движение на улице. В ушах — грубый окрик.

Грохнул выстрел — должно быть, в небо. Свист, знакомый, мальчишечий, в три пальца, заливался позади, подгонял. Еще десяток шагов по расступившейся станичной земле — и улица осталась позади. Вон и поворот, да там голо, снег лежит, колея, протороченная колесами, а колес нет и нет…