Чтение онлайн

Русскому народу до смерти надоело положение дел в Европе, цари, войны и великие державы; он требовал освобождения — освобождения немедленного — от страданий. Союзники совершенно не знали действительной жизни России. Их дипломаты, благовоспитанные господа, устремлявшие свои взоры исключительно на русский двор, а не на страну, не знали даже русского языка. При новом положении дел они постоянно совершали ошибку за ошибкой. Эти дипломаты не очень-то благосклонно относились к республиканским идеям, и в них явно замечалось намерение чинить новому правительству всякие препятствия. Во главе русского республиканского правительства стоял прекрасный оратор Керенский, фигура весьма живописная, который оказался между двух огней: в России в это время набирало силу новое, более радикальное революционное течение, так называемая «социальная революция», а за границей союзные правительства относились к нему с заметной холодностью. Союзники не позволяли ему дать русским крестьянам ни землю, которой они жаждали, ни мир. Французская и английская пресса настойчиво требовала от истощенного союзника перехода в наступление, а между тем вскоре после этого немцы атаковали Ригу с моря и с суши, английское адмиралтейство не решилось послать свой флот в Балтийское море на выручку.

Интересно отметить, что, несмотря на свое превосходство на море и на горячие протесты английского адмирала, лорда Фишера (1841–1920), англичане и их союзники в течение всей войны дали немцам возможность, если не считать нескольких нападений подводных лодок, хозяйничать в Балтийском море.

Но народные массы в России твердо решили окончить войну. Окончить какой угодно ценой. В Петрограде возникла организация из представителей рабочих и крестьян — Совет. Этот Совет настойчиво требовал созыва международного совещания социалистов в Стокгольме. К этому времени и в Берлине уже происходили голодные бунты. В Австрии и Германии все были сильно утомлены войной. Теперь же, из-за последовавших событий, не может уже быть сомнения в том, что подобное совещание ускорило бы заключение справедливого мира на демократических основаниях еще в 1917 г. и приблизило бы германскую революцию. Керенский умолял своих западных союзников разрешить совещание, но они, боясь повсеместной вспышки социализма и республиканизма, отказались, несмотря на благоприятный ответ незначительного большинства британской партии труда. Несчастная «умеренная» русская республика, не получая ни нравственной, ни материальной поддержки от союзников, продолжала воевать и в июле сделала последнюю отчаянную попытку перейти в наступление. Это наступление, вначале успешное, окончилось неудачей, причем произошло опять страшное избиение русских.

Терпение русских достигло предела. В русской армии начались восстания, особенно на северном фронте, и 7 ноября 1917 г. правительство Керенского было свергнуто и власть была захвачена Советами под руководством социалистов-большевиков, которыми руководил Ленин. Они решили дать России мир, не считаясь с Антантой. 2-го марта 1918 г. в Брест-Литовске был подписан сепаратный мир между Россией и Германией.

Вскоре стало очевидно, что эти социалисты-большевики — люди совершенно иного типа, чем ораторствующие конституционалисты и республиканцы Керенского. Это были коммунисты-марксисты. Они верили, что торжество их в России было только началом мировой социальной революции, и они принялись за изменение всего социального и экономического строя с уверенностью, происходившей от твердой веры в себя. Пресса всех стран повела, совершенно беспрепятственно, активную пропаганду путем самых отвратительных и возмутительных выдумок. Вождей большевиков рисовали в виде каких-то невероятных чудовищ, насыщавшихся кровью, грабежами и ведших самую безнравственную жизнь, перед которой бледнел даже разврат царского двора при распутинском режиме. В истощенную страну посылались экспедиции, инсургентам и грабителям оказывали поддержку, им давали оружие и деньги. Перепуганные враги большевистского режима не пренебрегали никакими средствами, какими бы низкими или чудовищными они ни оказались. В 1919 г. русские большевики, правившие страной, уже истощенной и приведенной в полное расстройство пятилетней ожесточенной войной, должны были воевать с английской экспедицией в Архангельске, с японцами, вторгшимися в Восточную Азию, с румынами, подкрепленными французами и греками на юге, русским адмиралом Колчаком в Сибири и генералом Деникиным, наступавшим при поддержке французского флота из Крыма. В июле этого года эстонская армия, под начальством генерала Юденича, почта достигла Петербурга. В 1920 г. поляки, натравливаемые французами, также напали на Россию, и, одновременно с этим, на Россию был совершен новый набег под предводительством реакционного генерала Врангеля, взявшего на себя продолжение дела Деникина — вторжения в свое отечество и разорения его. В марте 1921 г. произошло восстание матросов в Кронштадте. Русское правительство под предводительством своего вождя Ленина пережило все эти нападения. Оно выказало необычайную стойкость, а народные массы России продолжали поддерживать его, не дрогнув, при самых тяжелых условиях. К концу 1921 г. Англия и Италия полуофициально признали это коммунистическое правительство.

Но между тем как большевистскому правительству удалось успешно выдержать борьбу против иностранного вмешательства и внутреннего недовольства, ему далеко не так посчастливилось в попытках установить новый социальный порядок на основе коммунизма. Русский крестьянин — мелкий собственник, всегда жаждущий земли; революция дала ему землю крупных помещиков, но она не могла заставить его производить хлеб иначе, как за наличные деньги; а между тем революция сопровождалась полным обесценением денег. Земледелие, уже потерпевшее сильный ущерб из-за нарушения работы транспорта, вызванного войной, вскоре ограничилось лишь производством хлеба для собственных нужд крестьянина. В городах начался голод. Поспешные и плохо организованные попытки перестроить промышленность не имели успеха. К 1920 г. Россия являла собой еще невиданное до сих пор зрелище современной цивилизации, пришедшей к полному краху. Рельсы покрывались ржавчиной, железные дороги стали негодны к употреблению, города превращались в развалины, смертность была огромной. 1921 г. ознаменовался засухой, начался ужасный голод среди крестьян-земледельцев в разоренных войной юго-восточных губерниях. Голодали миллионы людей.

Но вопросы об испытанных Россией бедствиях и о начавшемся возрождении России приводят слишком близко к текущему моменту, и они не могут явиться предметом суждения историка.

ГЛАВА 29. ПОЛИТИЧЕСКОЕ И СОЦИАЛЬНОЕ ПЕРЕУСТРОЙСТВО МИРА

План и объем настоящего сочинения не позволяют нам входить во все сложные и ожесточенные споры, которыми сопровождалось заключение договоров, и в особенности Версальского, коим закончилась великая война. Мы лишь теперь начинаем сознавать, что эта борьба, как бы ужасна и чудовищна по размерам она ни была, ничего собой не закончила, ничего не начала и ничего не уладила. Вследствие ее было убито множество людей. Мир обеднел, все страны пришли в расстройство, а Россия была совершенно разорена. В лучшем случае эта война послужила нам напоминанием, что мы живем безрассудно, без определенного плана и не думая о будущем, среди мира, полного опасностей и коварства. Грубый эгоизм и страсть к наживе, как со стороны отдельных лиц, так и со стороны империалистических государств, которые привели человечество к этой трагедии, так мало потерпели урона от войны, что сделают, по всем вероятиям, еще одну новую попытку вызвать опять такую же катастрофу, как только мир немного оправится от истощения и утомления, вызванных войной. Ни войны, ни революции не способны к созиданию. Главная их заслуга перед человечеством та, что они уничтожают — правда, очень резко и болезненно — устарелые понятия и всякие препятствия. Великая война уничтожила угрозу, которую представлял германский империализм для Европы, и совершенно разрушила русский империализм. Она смела прочь множество монархий. Тем не менее, во всей Европе реет множество штандартов, границы все еще сильно стесняют свободное передвижение, а многочисленные армии продолжают вооружаться.

Мирный конгресс в Версале был так организован, что мог лишь довести все конфликты и поражения недавнего прошлого до их логического конца. Немцам, австрийцам, туркам и болгарам не разрешено было принять в нем участие; они были обязаны только подчиняться его решениям. С точки зрения блага человечества выбор места для этого совещания оказался особенно неудачным: ведь именно в Версале была торжественно провозглашена в 1871 г. Германская империя. Желание воспроизвести эту сцену наоборот, в том же зале с зеркалами, оказалось сильнее всего.

Милосердное отношение к врагам, иногда проявлявшееся в начале кампании, давно уже исчезло. Население победивших стран остро ощущало свои страдания и потери и совершенно не хотело принимать во внимание того, что и побежденным народам пришлось заплатить такую же цену. Война явилась естественным и неизбежным последствием соперничества национализма в европейских странах и отсутствия какого-нибудь федерального учреждения, которое могло бы улаживать возникавшие на этой почве конфликты. Когда независимые государства размещаются на слишком тесной для них территории и при этом усиленно вооружаются, необходимым логическим финалом подобного положения является война. Если бы великая война не произошла в такой форме, она все равно вскоре возникла бы каким-нибудь иным путем — так же, как это, несомненно, случится лет через двадцать или тридцать, но в более широком масштабе и с более губительными последствиями, если до того не произойдет политического объединения, которое этому помешает. Государства, организованные для войны, будут воевать: это для них так же естественно и неизбежно, как для курицы — нести яйца, но исстрадавшиеся и истощенные войной победители пренебрегли этой истиной и стали обращаться с населением побежденных стран так, словно оно целиком являлось морально и материально ответственным за все убытки. Несомненно, что побежденные народы точно так же отнеслись бы к победителям, если бы война закончилась иначе. Французы и англичане возлагали вину на немцев, немцы — на русских, французов и англичан. Лишь небольшое число здравомыслящих людей понимало, что виновато политическое разъединение Европы. Целью Версальского договора было примерное наказание и месть по отношению к побежденным. Он подвергал их страшной каре и старался вознаградить победителей за их страдания и ранения, наложив огромную контрибуцию на народы, уже превратившиеся в банкротов. Попытка же вновь восстановить международные отношения путем учреждения Лиги Наций для предотвращения войны явно отличалась неискренностью и неумелостью.

Что касается Европы, то весьма сомнительно, стала ли бы она вообще делать попытку установить международные отношения в целях сохранения вечного мира. Предложение об учреждении Лиги Наций исходило от президента Соединенных Штатов Америки Вильсона. Поддерживала эту Лигу преимущественно Америка. До того Соединенные Штаты, это ультрасовременное государство, еще не выработали никаких определенных взглядов на международные отношения, за исключением доктрины Монро, охранявшей Новый Свет от иностранного вмешательства. А теперь они, внезапно, наряду с другими, были призваны к решению этого огромного вопроса современности. Готового решения у Америки не было. По своей природе американцы склонны к идее о вечном мире. Но к этому настроению у них примешивались сильное традиционное недоверие к политике Старого Света, а также привычка держаться в стороне от всяких европейских конфликтов. Не успели американцы заняться поисками американского решения для мировых проблем, как подводная война, которую повели немцы, принудила их вмешаться в войну против Германии. Проект президента Вильсона создать Лигу Наций был попыткой в краткий срок изготовить мирный проект определенно американского характера. Этот проект был недостаточно разработан, небезопасен и не соответствовал своему назначению. В Европе, однако, его сочли выразителем вполне зрелой американской точки зрения. Большая часть человечества в 1918 и 1919 гг. сильно устала от войны и желала ценой каких угодно жертв воспрепятствовать ее повторению. Но вот в Старом Свете не нашлось ни одного правительства, которое согласилось бы пожертвовать хотя бы крупицей своих державных прав ради этой цели. Публичные речи президента Вильсона на тему о проекте создания мировой Лиги Наций обращались, как казалось одно время, помимо всех правительств, непосредственно к народам всего света. Они были приняты, как выражение определенных намерений Америки, на них горячо откликнулись со всех сторон. Но, к несчастью, президенту Вильсону приходилось иметь дело не с народами, а с правительствами. Это был человек, способный временами на вдохновенное предвидение, но на деле он оказался ограниченным и эгоистичным, и поднятая им великая волна энтузиазма замерла и прошла, не дав результата.

Д-р Диллон в своей книге «Мирное совещание» говорит: «Европа, когда президент вступил на ее берег, была подобна мягкой глине, ожидавшей, чтобы ее начал лепить художник. Народы еще никогда так не жаждали какого-нибудь Моисея, который повел бы их в давно обетованную землю, где запрещены войны, а блокады неизвестны. И в их глазах именно он и был этим вождем. Во Франции люди склоняли перед ним головы с благоговением и нежностью. Вожди рабочей партии в Париже говорили мне, что при виде его у них появлялись слезы на глазах и что их товарищи были готовы идти в огонь и в воду, чтобы помочь ему провести в жизнь его возвышенные проекты. Для рабочих классов Италии его имя звучало, как небесная труба, от голоса которой должен был возродиться мир. Немцы считали его самого и его учение своим якорем спасения. Мюлон сказал: «Если бы президент Вильсон обратился к немцам и произнес бы над ними страшный приговор, они приняли бы его безропотно, с покорностью, и сразу принялись бы за работу». В германских провинциях Австрии он пользовался славой избавителя, и одно упоминание его имени заставляло утихать страдания и приносило утешение тем, кто был в горе…».

Таковы были те большие надежды, которые возбудил президент Вильсон. Рассказ о том, как он обманул их, какой слабой и ничтожной оказалась Лига Наций, слишком длинен и печален для того, чтобы помещать его здесь. В его личности воплотилась обычная человеческая трагедия. Мечтания его были слишком обширны, а выполнение их на деле — ничтожно. Америка отреклась от взглядов своего президента и не захотела войти в состав Лиги, которую Европа приняла от него. Американский народ начал понемногу сознавать, что его втянули во что-то, к чему он совершенно не был подготовлен. Параллельно этому и Европа пришла к сознанию, что Америка ничего не могла дать Старому Свету в критический для него момент. Родившаяся преждевременно и изуродованная при самом своем появлении на свет Лига Наций превратилась, вследствие сложной и непрактичной организации и своей явно ограниченной власти, в серьезное препятствие ко всякому целесообразному изменению международных отношений. Эту проблему было бы легче решить, если бы Лиги не существовало. Но эта мировая вспышка энтузиазма, эта готовность людей во всех странах, т. е. именно людей, в отличие от правительств, идти навстречу всякой попытке урегулировать вопрос о войне, должны быть ярко отмечены историей. Позади близоруких правительств, вкривь и вкось распоряжающихся судьбами человечества и приводящих его к разъединению, стоит и неуклонно растет сила, стремящаяся к водворению в мире единения и порядка.

С 1918 г. мир вступил в эру конференций. Из них наиболее успешной и содержательной является Вашингтонская конференция, созванная в 1921 г. президентом Гардингом. Также замечательна и Генуэзская конференция (1922) тем, что в ней принимали участие представители Германии и России. Мы здесь не будем подробно рассматривать этот длинный ряд конференций и других попыток. Теперь становится все более и более очевидным, что человечеству, если оно желает предотвратить повторение в большем масштабе катастроф и массовых убийств, подобных великой войне, надлежит выполнить огромную работу по переустройству всей его жизни. Ни поспешные экспромты вроде Лиги Наций, ни система неловких заплат, вроде созыва совещаний между отдельными группами государств, — меры, как будто бы все улаживающие, но, в сущности, ничуть не меняющие положения дел, — не могут удовлетворить сложным требованиям политической жизни новой эры, в которую мы вступаем. Здесь требуется систематическое развитие и систематическое применение наук о человеческих взаимоотношениях, индивидуальной и групповой психологии, финансовых, экономических наук и педагогики — наук, все еще находящихся в младенчестве. Узкие и устарелые, мертвые и вымирающие политические идеи должны быть заменены более ясным и простым представлением об общем происхождении и общих судьбах человеческого рода.