История цветов. Корейская классическая проза
Шрифт:
Тут десять воинов-духов ввели связанного толстыми железными цепями Слона. Слон протрубил:
— Мои длинные бивни в большой цене у Людей, великанье тело служит миру на удивление. Стою я подобно горе — и духи трепещут; мчусь, подобно урагану, — и сотни воинов, тысячи коней не в силах остановить меня, как не в силах они остановить прилив. Никто не называет меня Повелителем, однако сам я почитаю себя царем зверей! Но вот насмешка природы: Тигр страшится меня, Кошка страшится Тигра, Мышь — Кошки; но если Мыши некуда спрятаться от Кошки, она, как в нору, забирается в мой хобот, и я умираю от удушья. Потому-то и обхожу я Мышей за тысячи ли. А Мышь, заклятый мой враг, наговорила, будто я толкнул ее на преступление. Разве могу я не гневаться? Подайте мне эту тварь, и я без жалости раздавлю ее!
Заточил Дух Обезьяну в темницу, а Слона повелел заключить в железную клеть. Грабительнице Мыши Хранитель кладовой объявил, что Обезьяна и Слон к ее преступлению непричастны, и потребовал немедленно выдать подстрекателей.
Подумала Мышь и назвала Шакала и Медведя.
Приказывает Дух своим воинам:
— Приведите обвиняемых, но помните: Шакал и Медведь — звери хищные!
Привели воины Шакала и Медведя.
Первым заговорил Шакал:
— Горестна моя судьба: пошла обо мне среди Людей дурная слава — вот я и вынужден избегать проторенных дорог, где на каждом шагу стережет беда. Приходится рыскать в глухих дебрях. Проголодавшись, пожираю я тех, кто слабее меня, но никогда не трогаю Человека. Охотимся мы, Шакалы, стаей, с соседями живем в мире и согласии, так что напрасно клеймят нас позорными кличками. А тут еще Мышь возвела на меня напраслину! Да мне такое и во сне не снилось! Досада берет, когда слышишь подобный наговор!
Затем выступил вперед простоватый Медведь.
— Природа дала мне мех для защиты от холода, она же наделила Медведей могучей силой: без труда поднимаем мы груз в тысячу кынов. Живу я в лесной чаще, на склонах гор, набиваю себе брюхо плодами, пригибая к земле ветки деревьев. А когда приходит зима, забираюсь в берлогу и сосу лапу. Бывает, приснюсь я какому-нибудь счастливчику — это предвещает ему рождение сына. Имя мое наводит страх, как и имя Тигра — Хозяина гор. Да разве мог я, могучий зверь, связаться с таким ничтожеством — Мышью? Пусть обезглавят эту тварь, пусть четвертуют ее, но и тогда не иссякнет мой гнев!
Передал Дух-хранитель Шакала и Медведя в руки тюремщиков, а сам опять Мышь допрашивает. Подумала преступница: «Что поделаешь, остается свалить вину на домашних животных — верных спутников Человека», — и обвинила она в краже зерна Мула и Осла.
Призывает Дух обвиняемых и начинает бранить их. Свирепо кося глазами, Мул говорит:
— Отцом моим был Осел, матерью — Лошадь. Рожден и воспитан я Человеку на благо, а не во вред, как Мыши и подобные им подлые зверюшки. Выносливый и сильный, таскаю я для Человека тяжелые грузы, в жестоких боях всегда иду впереди… Отрубите этой лгунье голову и повесьте мне на шею!
Затем повел речь Осел — небольшое, но очень хитрое животное:
— Уши у меня длиною в ча, голос тревожит реки и горы. Лишь по недоразумению считают меня лукавым и подлым — я ведь само добродушие! Вот только когда вижу дурака, не могу не лягнуть его копытом. Хоть и невзрачен я с виду, душа у меня благородная: по заснеженным пургою дорогам носил я поэта, искавшего зимою Цветы Сливы {53} , под дождем сопровождал путника, шедшего в деревню за водкой. В лесу, в горах Цяньшань, увидел меня однажды Тигр — худо мне тогда пришлось {54} . Зато всем на удивление сотворил я чудо в котомке святого Чжана {55} . И вот сегодня меня жестоко оклеветали, потому-то я всеми четырьмя копытами рою землю, а глотка моя издает вопли незаслуженной обиды.
53
…поэта, искавшего зимою Цветы Сливы… — Имеется в виду Мэн Хаожань.
54
…худо мне тогда пришлось. — У поэта Лю Цзунъюаня (773—819) есть притча о том, как в горах Цяньшань появился осел, ранее в этих местах не виданный зверь. Обитавший там тигр сначала перепугался, а потом освоился, загрыз и съел осла.
55
…чудо в котомке святого Чжана. — Имеется в виду Чжан Голао, один из восьми бессмертных в народных легендах. В своей котомке он носит сложенного бумажного осла, которого при надобности вынимает, превращает в живого и едет на нем.
Выслушал Дух Мула и Осла, повелел отвести подсудимых в темницу, а сам снова начал допрашивать Мышь. На этот раз обвинила старая Мышь Вола и Коня.
Несказанно удивился Хранитель кладовой, когда узнал, что такие смирные животные замешаны в преступлении. Но все же, по долгу службы, отдал приказание святым воинам. Вскоре те, хлопая кнутами, привели обвиняемых.
Вол, преданный слуга Человека, был удручен бедой, которая на него обрушилась. Чистосердечно недоумевая, проговорил он:
— Осмелюсь заявить: право же, я не виновен. И пусть я всего только глупое животное, но и у меня есть чем похвастать: в древние времена предки мои мирно паслись на Равнине персиковых деревьев, позднее, пронеся огонь из крепости Цзимо {56} , прославились на всю страну Ци. Сопровождал я отшельника Чао Фу, бродил следом за Нин Ци и слушал его песни. Мир — это юдоль зла. За всю свою жизнь я лишь однажды встретил доброго Человека. Нелегкая выпала мне доля: немало ударов сыпалось на мою спину, она даже вошла в поговорку. Весь свой век я усердно вспахиваю поля и кормлю Людей, не ропщу, не бахвалюсь…
56
…пронеся огонь из крепости Цзимо… — Легенда о победе княжества Ци над окружившими город войсками княжества Янь. Осажденные выгнали из крепости стадо волов с подожженными хвостами, и волы в ярости разогнали войско Янь.
Потом привели Коня. Недоуменно выслушал он вопросы судьи, ничего не ответил, лишь тоскливо поглядел на небо. В древности был он известен миру под именем Быстроногого, теперь же страдал многочисленными недугами; а тут еще обрушилась на него с поклепом ничтожная и злобная тварь. Уныло промолвил бедняга:
— Я потомок Скакунов, на которых чжоуский правитель Му-ван объехал мир; и подобен я тому мертвому Коню {57} , что приобрел за тысячу цзиней Чжао-ван. Кормили меня плохо, я занемог, и тогда отправили меня на конюшню, поставили у коновязи; тут я и состарился. Люди говорят, будто я ни на что уже не годен. Кто признает теперь во мне Быстроногого? Мышь объявила меня преступником — это такой вздор, что я даже оправдываться не стану!
57
…подобен я тому мертвому Коню… — намек на притчу о том, как князь Чжао-ван (311—279 до н. э.), правитель удела Янь, хотел приобрести коня. Его приближенные посоветовали ему купить отменного скакуна за тысячу цзиней (золотых монет), но пока накопили деньги, конь уже издох. Здесь Конь уподобляет себя этому легендарному скакуну.
Выслушал Дух-хранитель речи Вола и Коня — проникла жалость в его сердце. Но не посмел отпустить он смирных животных — отправил в тюрьму. Потом приказал доставить к нему Мышь. Жестоко выбранил он клеветницу, повелел наказать ее батогами…
Крепко досталось Мыши, но она не сдалась и снова пустилась на хитрости. Соучастниками своего преступления назвала она Единорога, который еще не родился {58} , и Льва, который в Корее не водится.
Призадумался Дух: «Единорог, как известно, существо незлобивое. Подобно Дракону, птице Феникс и Черепахе, почитается он священным животным; вряд ли способен Единорог на такие плутни. А впрочем, есть же поговорка: «И ученая собака на кухню забирается!» Трудно судить обо всем заранее. Лев — царь зверей, живет он в далеких краях, за десятки тысяч ли отсюда. Мыши до него не добрались!.. А вдруг Лев и вправду замешан в преступлении? В мире ведь много такого, что неведомо даже духам!»
58
…Единорога, который еще не родился… — Единорог (цилинь) — мифическое благовестное животное. Здесь Мышь ставит перед Духом, как ей кажется, невыполнимую задачу: единорог еще не родился, а львы водятся в далекой Индии.
Поразмыслив немного, призвал Дух — хранитель кладовой самых мудрых и отважных предводителей святого воинства и повелел им:
— Половина воинов пойдет в Пхеньян, где за беседкой «Плывущая по скале» находится Пещера Единорогов. В пещере живет самый старый Единорог, которого вырастил в древности Мудрейший Король Востока. Пусть воины приведут Единорога ко мне. Другая половина святого воинства пусть перейдет через Куньлунь в Индию и схватит Льва, который некогда носил на себе самого Шакьямуни.
С быстротой молнии выполнили предводители воинства повеление Духа.
Выслушал Единорог величавого судью и невозмутимо ответил:
— От природы я добр и не привык топтать живых тварей. Впервые родился я на свет в Век Миролюбия. Появление мое было так неожиданно, что даже Конфуций, вздохнув, бросил писать «Весны и Осени» {59} . Имя мое известно любому младенцу, ведь Хань Туйчжи написал обо мне сочинение. Характером я незлобив: если кто обидит, мне и в голову не придет мстить обидчику. Хочу думать, что мудрый Дух рассудит по справедливости, и Мыши не удастся оклеветать меня.
59
…Конфуций… бросил писать «Весны и Осени»… — Последнее зафиксированное событие в «Веснах и осенях» («Чуньцю») — появление единорога, что, по мысли автора, знаменует приход мудрого правителя.
Сверкая зелеными глазами, тряся желтой гривой, в суд вбежал Лев.
— Потомок Боцзэ, унаследовал я дух Снежных гор. Когда я рычу, разевая пасть, — от громоподобного рева в страхе разбегаются злые духи; когда величаво восседаю, скрестив лапы, — звери смиренно падают предо мною ниц. Клыки мои, острые, как пила, разгрызают твердые камни, могучий хребет выдерживает Вола или Коня. Все, что наболтала здесь Мышь, — глупые бредни. Я даже не считаю нужным оправдываться.
Выслушал Дух Единорога и Льва, и закрались в мысли его сомнения. Подумав, повелел он обвиняемым подождать решения суда, а воинам приказал охранять их. Потом обратился к Мыши: